— Доктор!
Я инстинктивно оборачиваюсь, хотя кто бы это мог здесь так ко мне обратиться. Никого нет, нигде ни души.
— Доктор, я здесь, посмотрите наверх!
Я поднимаю вверх глаза и вижу мужичка, он машет мне рукой из окна дома напротив. Мне кажется, это старик. Он машет мне рукой и кивает головой, улыбается. Он обращается именно ко мне. Сейчас, когда он уверен, что я смотрю на него, он делает рукой жест, который отсюда мне плохо видно, но у меня нет никаких сомнений, в Италии этот жест не спутаешь ни с каким другим…
— Хотите? — спрашивает меня мужичок.
…Парочка спагетти — вот, что означает этот жест. Мужичок вращает рукой вверх по спирали с растопыренными в виде буквы «V» указательным и средним пальцами, он меня приглашает на спагетти.
— Томатный соус с базиликом! — кричит он. — Я уже бросаю спагетти в воду, поднимайтесь ко мне!
Вот это да! До чего удивительно — разве не так? — сколько всего с тобой может случиться, пока сидишь себе спокойно во дворе школы. Незнакомый человек прямо из окна своей квартиры может пригласить тебя на обед. И ты принимаешь его приглашение. О, да, и я его принимаю, даже если такое приглашение может показаться абсурдным, хотя оно не настолько абсурдно, как, например, моя метемпсихическая теория, минуту назад развеянная в дым моей свояченицей, или, тем более, те дикие совпадения, из-за которых мне пришлось разработать эту теорию, чтобы хоть как-то их обосновать, или условия, в которых я ее формулировал сегодня ночью, когда мы с братом, сидя на диване, покуривали опий. Скажу больше, по сравнению со всем этим, это приглашение вовсе не такое уж и абсурдное. А посему я благодарю его и принимаю приглашение, да, вот так. Мужичок жестом приглашает меня подняться на второй этаж (его растопыренные в виде буквы «V» указательный и средний пальцы, минуту назад означавшие зубцы вилки, превратились в цифру два), и я пересекаю улицу, прохожу в дверь из анодированного алюминия и поднимаюсь по скромной, не украшенной горшками с цветами лестнице, воздух здесь пропитался запахами жареного со всего Милана. На первом этаже меня встретил истерический лай собаки; а вот и второй этаж: мужичок ждет меня в дверях с протянутой рукой, широкая улыбка застыла у него на лице. Прежде всего замечаю, что он вовсе не мужичок, как мне показалось снизу, а даже крупнее меня.
— Проходите, доктор, проходите, пожалуйста, — он пожимает мне руку. — Меня зовут Чезаре Тараманни, я, как и вы, из Рима.
Он закрывает дверь и ведет меня через мрачный коридор сливового цвета, заставленный коробками и ящиками, к просторной светлой комнате с двумя большими окнами, выходящими на дорогу. Эта комната тоже загромождена ящиками, разобранной мебелью, упакованными креслами, предметами, завернутыми в целлофан…
— Прошу прощения за страшный беспорядок, но завтра утром я переезжаю. Возвращаюсь в Рим, знаете ли, спустя тридцать шесть лет…
Он идет к столу у окна, стол накрыт на две персоны, а в окне белеет громада здания школы.
— Проходите, проходите, доктор. Присаживайтесь сюда. Отсюда очень хорошо видно школу.
Вот так: теперь из этого окна я смотрю на точку в мире, где в последнее время проходят мои дни, но впервые меня там нет. Моя машина, двери школы, скверик: если смотреть на них отсюда, кажутся самыми обыкновенными.
— Извините, доктор, но мне надо бы взглянуть, как там соус.
Он исчезает за дверью в другом конце комнаты. Само собой разумеется, что в эту минуту целая куча вопросов атакует мое сознание (Кто этот человек? Зачем он меня пригласил на обед? Откуда ему известны подробности обо мне? И так далее, и так далее). Но этот его разобранный быт производит на меня настолько сильное впечатление, что все вопросы застревают у меня в горле. И на моем веку тоже было множество переездов, но это были мои переезды. Во время ни одного из них мне не довелось встречаться с незнакомыми людьми. Просто ужас какой-то. Все вещи тщательно завернуты в целлофан или в газету, но все равно очертания кое-каких предметов можно угадать: ручки кувшина, ножки абажура, жалобно выглядывая из ящиков, как бы умоляют помочь им удрать отсюда. Безутешные следы от картин, оставшиеся на обоях, выбоины на стене, сделанные острыми углами неизвестных предметов — вот так, безжалостно, оборвалось милосердие домашнего очага, на протяжении стольких лет, должно быть, поддерживающее уют в этой столовой, от этой обстановки создается впечатление, что ни с того ни с сего ты попал в другой мир, воображаемый, полный символов, которые тебе надо интерпретировать, так бывает только во сне. Тщательно накрытый стол среди нагромождения ящиков еще больше усиливает это странное впечатление — белая скатерть, до блеска начищенные приборы, фужеры для воды и вина — это один из символических образов, которые тебе могут присниться, а потом ты месяцами ходишь к психоаналитику и пытаешься вместе с ним понять, что все это значит: я элегантно одет и нахожусь в комнате среди нагромождения ящиков и упакованных для переезда вещей, какой-то незнакомец готовит мне спагетти, а из окна той комнаты я вижу окно класса моей дочери, на дворе — октябрь, но стоит ужасная жара, как в августе, но самое необычное — в центре всей этой сцены на фоне общего беспорядка выделяется накрытый стол. Что это может символизировать, доктор? Что-то нормальное, что еще осталось в моей перевернутой вверх тормашками жизни? Тепло домашнего очага, не остывшее в ледяном холоде перемен? Спокойный хаос, царящий у меня в душе?