— …
— …
— …
— Ладно, ладно, хватит, да будет тебе, перестань, не плачь…
— Да как это тебе удается? Как это ты не чувствуешь своей вины?
— А в чем я по-твоему виноват?
— Ведь ты ни разу в жизни не сказал ничего подобного Ларе.
— Может быть, я ей этого и не говорил, зато я доказывал ей это на деле. Ежедневно я все это делал для нее.
— Нет, Пьетро. Ты этого не делал.
— Да я заботился о Ларе.
— Да, но не достаточно.
— Прошу тебя, Марта, не начинай все с начала.
— В ее жизни было столько боли, зла…
— Давай не будем больше говорить об этом…
— Столько зла…
— Давай не будем больше говорить, об этом…
— Да и в моей тоже…
23Список моих переездов:
с бульвара Бруно Буоцци на улицу Джотто в Риме;
с улицы Джотто на улицу Монсеррато в Риме;
с улицы Монсеррато в Риме на площадь Дж. Миани в Милане;
с площади Дж. Миани на улицу Р. Бонги в Милане;
с улицы Р. Бонги на улицу А. Каталани в Милане;
с улицы А. Каталани на площадь Дж. Амендола в Милане;
с площади Дж. Амендола на улицу Буонарроти в Милане;
с улицы Буонарроти на улицу Дурини в Милане.
— Что это ты там пишешь?
Енох. Уж кому-кому, а вот ему бы не следовало бегать трусцой. Несмотря на то, что так неряшливо носит пиджак и галстук, ему бы лучше никогда с ними не расставаться; когда он неожиданно предстал передо мной в таком виде: лицо багровое, искаженное гримасой усталости, очки запотели, плюшевая спортивная курточка сыра от пота, а сам едва дышит, он показался мне только что не безобразным.
— У тебя сегодня отгул?
— Да, я взял выходной.
— Прекрасная идея, но так ты загоняешь себя.
Посмеивается.
— Сорок минут под солнцем без остановки.
— И я о том же. Присаживайся.
Енох садится. Ловит ртом воздух: не может отдышаться. Снимает очки и, пока он их протирает, превращается в того другого — косоглазого и злого; потом он снова водружает их на нос, и становится самим собой, но очки тут же запотевают.
— Что и говорить, погодка просто невероятная, — изрекает он, наконец. — Что бы это значило?
— Ты имеешь в виду «эффект теплицы» или что-то в этом роде?
— Да. Или это бич божий?
— Да уж. А хоть бы и бич, знаешь, я предпочитаю, чтобы меня именно так и бичевали.
— Поживем — увидим, может быть, это только начало. Может быть, нас на медленном огне поджаривают.
И опять ему пришлось снять, протереть и снова надеть очки.
— Бог терпелив, — добавляет он.
Вот именно, кстати о боге: любопытно, как поживает то его проклятье, удалось ли ему его переварить? — по-видимому, нет, иначе кары божьей в мыслях у него бы не было.
— Я пришел сюда сказать тебе три вещи, — сообщает он, неожиданно меняя тональность разговора. — Во-первых, Пике плохо о тебе отзывается.
— Пике?
— Точнее он только и говорит, что о тебе, вот уже несколько недель и по любому поводу, и на собраниях тоже, даже при обстоятельствах, к которым ты не имеешь никакого отношения, он говорит о тебе, о тебе и только о тебе. Он просто одержим тобой, все кончилось тем, что он и других этим заразил, например, Тардиоли и Баслера: серьезно, из-за постоянных разговорчиков Пике ты стал у них просто притчей во языцех. Только одно «но»: уже несколько дней, как он стал говорить о тебе плохо.
— Вот как? Что именно?
Я задал ему этот вопрос только потому, что мне показалось, что так будет правильнее, но я даже сам удивился, как поразительно мало меня это интересует. Никогда бы не подумал.
— Он говорит, что ты хитрый. Да нет, постой, он называет тебя — хитрожопым, именно так он тебя и называет, говорит, что ты чересчур хитрожопый. Он говорит, что ты не просто так торчишь тут перед школой, что ты так всех нас подосрешь, всех до одного. Говорит, что у тебя есть особый план.