— Ты готов?
…а два часа спустя в моей берлоге на улице Бонги — вон она какая; она танцует передо мной, обнаженная, танцует под «Dance Hall Days» из репертуара Ванг Чунг; она — убийственная смесь лукавства и простодушия — слегка пьяна, но полностью владеет собой, она задумала очаровать меня, актера с телевидения, своей убивающей наповал красотой, дабы не промахнуться и попасть прямо в яблочко, ведь тогда она еще не знала, что выстрелив, тут же попала в десятку. Вот она приближается ко мне и кружится вокруг меня, слегка касаясь губами моего уха, а потом вдруг впивается зубами мне в шею, как будто вправду хочет высосать кровь, — сколько раз с тех пор я запечатлевал на шее у любой женщины, что попадала ко мне в объятия, этот осеменяющий поцелуй-укус, но, к сожалению, мне так больше и не довелось испытать его на себе…
— Пьетро, ты готов?
— Да, валяй.
— Ладно. Значит так: тебе нужно будет только поменять первую фразу, которую произносит твоя Марта. А все, что ты сейчас представил, остается без изменений, только ее первая фраза больше не звучит так: «Замечательно, очень вкусно, передайте мои комплименты шеф-повару». Первая фраза, которую она произнесет сразу после того, как хозяин ресторана, глядя прямо на нее, спросит: «Ну как? Вам понравилось кулателло с шербетом из пармезана?», будет…
Бессмысленно вспоминать об этом. Марта, безусловно, чокнутая, однако ее помешательство имеет физическую природу, это помешательство на сексуальной почве, намного более опасное. Марта всегда отдает отчет своим словам, но Марта может бессознательно раздеться, может безрассудно переспать с кем угодно и забеременеть. Я не должен больше думать о ней. Нужно все это прекратить немедленно.
— «А что, ваши порции только для голубых?»
Я открываю глаза.
— Теперь-то ты понимаешь?
Конечно. Пике, бледнее белоствольной березки, как будто завис на вопросе, который только что мне задал, и мне надо, что-нибудь ответить ему. Сказать что-нибудь по поводу Франчески, которая смогла так его затравить. Не Марты, потому что Марта тут ни при чем. Речь идет о Франческе.
— Знаешь ли, нельзя сказать, что она кругом не права, — начинаю я. — Углубленные бассейны намного симпатичнее бассейнов с высокими бортами; женщины действительно завязывают конский хвост чаще всего, когда у них грязные волосы; а в ресторанах порции с каждым разом становятся все меньше и меньше. Знаешь, по-моему, ей и в рассудке нельзя отказать. Может быть, в каком-то смысле она и резка, но я бы на твоем месте так не переживал.
Я точно знаю, какую улыбку я пытаюсь изобразить на лице — ободряющую, ироническую, улыбку всезнайки — и так, на вскидку, я могу признать, что это мне с успехом удается; но, оказывается, все мои усилия бесполезны: и тут же кабинет гипнотизера исчезает, и мы вновь попадаем в саванну, где для иронии нет места, где-то здесь поблизости притаился гепард, потому что страус вдруг весь как-то сгорбился и смотрит на меня дикими глазами.
— Ах вот оно как? — возмущается он. — Тогда послушай еще. Во вторник вечером вернисаж в «Студии Элле»: выставка фотографий на тему апартеида, — понижает голос, — «А по-моему, хрен у негров вовсе не длиннее, чем у белых», — тут он повысил голос. — Хочешь знать какого цвета была рука, которую она в тот момент пожимала? Хочешь знать, чья это была рука?
— Ну и чья же?
— Консула из Южно-Африканской Республики, он специально приехал из Рима, чтобы произнести речь на торжественном открытии выставки.
— А ты как реагировал на это?
— Просто убежал. Выкрикнул какое-то приветствие так, наобум, как будто я заметил знакомых, и улизнул, оставив ее с ним наедине. Пять минут я простоял на другом конце зала, уставившись в голую белую стену, а когда я собрал все свое мужество и посмотрел на нее, то увидел, что она уже оживленно щебетала со своей подругой, а консула и след простыл.
— И она ни о чем не догадалась?
— Естественно, нет.
— Поэтому-то мы никогда и не узнаем, что она там думает, какие слова, как ей кажется, она на самом деле произносит.