Ничего, просто ничего нельзя поделать: Пике намерен говорить только о Франческе. Сколько бы я ни старался направить наш разговор в другое русло, то есть поговорить с ним о его ребенке, он всегда находит зацепку, чтобы вывернуться и снова свернуть на Франческу. Бедный Саверио может считать хоть до миллиарда, но внимание этого типа ему не завоевать…
— …все эти вещи она говорит мне. Она придумала этот способ, чтобы выказать мне свою агрессивность — эта ее агрессивность пугает и ее саму, она ее отторгает, она старается подавить ее — чтобы посмотреть, как к этому отношусь я, не приму ли эту ее агрессивность, по крайней мере, я.
— Ты имеешь в виду Франческу?
— Да.
— А зачем ей это?
— Чтобы испытать меня. Чтобы понять, люблю ли я ее по-настоящему.
Неожиданно, даже не взглянув на часы, он решает, что уже поздно, берет в руки чек, мельком бросает на него взгляд и кидает на стол две монеты в два евро.
— У нее это от неуверенности, — добавляет он, — она боится потерять меня.
— Тебе это психолог сказала?
— Да, то есть нет, по правде говоря, психолог только задавала мне вопросы и слушала. Но, отвечая на ее вопросы, я понял, что Франческа меня испытывает, понимаешь? Она хочет знать, приму ли я ту ее часть, которую она отвергает. Я это понял и сказал психологу, а она мне ничего не возразила, значит…
Он старательно приглаживает волосы и, страшно щелкая суставами, встает на ноги. Я тоже поднимаюсь, а он уже идет к школе.
— Эй, твоя тетрадка… — кричу я ему вслед.
Он останавливается, смотрит на меня, потом переводит взгляд на черную тетрадку, оставшуюся лежать на столе.
— О-ой! — восклицает он и, в два прыжка добравшись до нашего столика, хватает тетрадку. Подошла официантка, она забирает деньги и убирает со стола. Пике словно не замечает ее, я прощаюсь с ней, ведь и с ней я уже успел познакомиться. И ее зовут Клаудия. Однажды она у меня спросила, не могу ли я ей посоветовать какую-нибудь хорошую школу актерского мастерства.
— Не хватало еще потерять ее, — говорит Пике, запихивая тетрадку в задний карман джинсов.
— Это психолог тебе посоветовала записывать все, что она говорит? — спрашиваю я.
— Нет, это моя идея.
— А зачем тебе это?
Он снова шагает к школе, а я иду позади него.
— Пьетро, Франческа больна, — произносит он мрачным тоном. — Пока она даже говорить об этом не желает, но рано или поздно ей придется лечиться. Когда она решится на лечение, все, что записано в этой тетрадке, очень даже пригодится.
На школьном дворе в этот час нет ни души. Грузчики уже уехали, муниципальный полицейский тоже ушел. Я посмотрел на окно мужчины, который называл меня доктором, оно закрыто. Только «СЗ», дважды побитая, осталась на прежнем месте поблескивать на солнце металлическими частями, теперь уже только с одним ответчиком за причиненный ей ущерб.
— Я ведь и не собираюсь сдаваться, — снова начинает свою песню Пике. — Она меня испытывает, но и я не хочу ее потерять только из-за того, что я недостаточно силен, чтобы выдержать это испытание. Я найду в себе силы. Притворюсь, что ничего особенного не происходит, она будет взрывать свои бомбы, а я даже глазом не моргну. «Ты — просто мерзкая дрянь», «Что ты сказала?», «Что ты в отличной форме» — что, так уж это и трудно? Теперь я ко всему готов, я понял принцип действия этого механизма. Это всего лишь болезнь, такая же болезнь, как если бы она страдала недержанием, но ведь я ее люблю, я жить не могу без нее… Да страдай она хоть недержанием, отказываясь признать это, я научусь менять ей белье так, что она даже не замет… — он обрывает свою фразу на полуслове, словно придавленный тяжеловесным согласованием времен — …научусь не обращать на это внимания.
Он останавливается и брелком отключает сигнализацию своей машины. Огромный «Мерседес»-внедорожник, припаркованный перед сквериком, отвечает отрывистым и скрипучим бип — совсем непохожим на сигнал моей машины. Что бы подумал об этом Маттео?
— А пока что, — подводит итоги Пике, — я жду, когда она надумает лечиться. А я всегда буду с ней рядом, буду ее защищать, да, я буду ее прикрывать, когда она станет взрывать свои бомбы перед посторонними, буду делать вид, что ничего не происходит, буду улыбаться, как она, и люди будут практически вынуждены думать, что это они ослышались. А что еще надо?
Он смотрит на меня, улыбается. На его лице, буквально у меня на глазах, появляется явно выраженное облегчение, согревающее и успокаивающее его, как будто после того, как он сформулировал свои последние намерения, его проблема вдруг исчезла. Але гоп! В течение получаса прямо у меня на глазах под давлением невыносимо тяжелой ноши он оседал все ниже и ниже, а сейчас простым решением покориться обстоятельствам он уже разрешил все свои проблемы.