Я сделал безумный жест и, надо признать, это вовсе не мое решение, этот жест, во всей его банальности, породило не мое сознание, а, можно сказать, моя взъерепенившаяся плоть: я прижимаю к ее губам указательный палец (мой указательный палец к ее губам) прижимаю его ласково, но бесцеремонно — это идеальная прелюдия к тому, что, боюсь, я намереваюсь сделать сразу после этого, потому что это стало возможно, близко, даже естественно (тебе хотелось натуры, вот тебе и натура — угощайся), короче говоря, я сгораю от желания схватить ее за здоровенные ягодицы, прижать к себе так, чтобы она своим животом почувствовала мою эрекцию, и зацеловать ее, пока она не задохнется. Я не сомневаюсь, что именно это надеется увидеть мой братишка Неббия, здесь: но, возможно, что и она ожидает от меня нечто подобное, судя по тому, как она явно во власти создавшейся эрогенной атмосферы оцепенела, заторможенная настроениями и эмоциями, прерывисто задышала…
Но я ведь не животное, мне бы хотелось это подчеркнуть. Мне стыдно.
Палец прочь.
— Тсс… — шиплю я. — Молчите, молчите.
Какая ошибка. Я назвал ее на вы, и как эротично, черт возьми, это прозвучало! Проклятие, впрочем, когда у тебя вздыбливается член, все становится эротичным.
— Садитесь, — приглашаю я ее.
Может быть, если я поменяю положение…
Женщина покорно садится, и я сажусь рядом с ней.
— Не плачьте, — уговариваю ее я.
Женщина кивает, копается в сумочке и вытаскивает белоснежный носовой платок, вытирает глаза. Она больше не плачет, но глубокие всхлипы все еще сотрясают ей груди.
— Рад снова вас видеть, — говорю я. — Как дела?
Она перевела дыхание, но вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, заплакала, на этот раз намного громче, как будто тот факт, что она меня больше не обнимает, увеличил громкость ее переживаний. Иоланда снова повернулась в нашу сторону, но на этот раз едва ее взгляд встречается с моим, она тут же отводит его. Неббия продолжает пялиться на нас, он явно разочарован. С проезжей части долетает и привлекает внимание всей нашей компании рев клаксонов, там уже вырос длинный хвост машин, видно, где-то впереди образовалась дорожная пробка. Вон и муниципальный полицейский подошел — другой, я с ним не знаком, — но водителям машин в конце очереди его не видно, и они, как сумасшедшие, жмут на клаксоны. Посреди проезжей части стоит машина техпомощи, она и создает затор на дороге. Полицейский просит водителей потерпеть минутку. Оказывается, что техпомощь грузит разбитую «СЗ» — черт, именно сейчас. Полицейский идет вдоль хвоста машин и старается успокоить самых ретивых водителей, но гулкий кавардак вовсе не собирается стихать, зато женщина потихоньку перестает плакать, и вся как-то подбирается и успокаивается.
Несмотря на старания полицейского, хвост машин на дороге растет, а адский гул продолжает усиливаться, машины теперь вынуждены останавливаться у въезда на проспект. Мне бы хотелось встать на ноги и посмотреть, не видно ли где-нибудь владельца той машины, очень интересно, кто это мог быть, но я не могу этого сделать, нет, потому что, хоть эрекция все еще и сковывает мне движения, после того как мы уселись, все идет намного лучше, и, если я встану, то и она может последовать моему примеру, и тогда снова, как несколько минут назад, мы окажемся в прежней позиции…
Наконец, техпомощь погрузила «СЗ» и покатила прочь, выбросив в воздух порядочное облако углекислого газа, а за ней потянулся и весь хвост. Все кончено, а я так никогда и не узнаю, кому принадлежала та машина.
Наступила тишина. Женщина, воспользовавшись перерывом, быстро заработала носовым платком — привела себя в порядок: сейчас у нее припухлое и чувственное лицо, как у любой другой женщины после того, как она наплачется, но, кажется, она уже полностью владеет собой, дышит ровно и даже посматривает на меня с некоторым высокомерием. Может, теперь она в состоянии разговаривать.
— Вам уже лучше? — спрашиваю я.
Она морщит лоб: мне хорошо известны эти морщинки, они выражают сочувствие. В последнее время мне часто приходилось видеть, как лбы моих собеседников собирались морщинами, в некоторых вещах все люди поистине одинаковы.
— Послушайте, — говорит она, — я обо всем узнала только вчера, я даже не знаю, как вам объяснить, насколько это меня… — снова плачет? Нет, старается держать себя в руках. Но молчит, чтобы не расплакаться. Проглатывает комок в горле.
— …потрясло, — заканчивает она свою фразу.
— Да будет вам. Молчите. К чему слова.
Она прищуривает глаза, сжимает челюсти, кажется, что она собирается с силами.
— Я прекрасно понимаю, что сейчас благодарить вас абсолютно бесполезно, — настаивает она, но хочу, по крайней мере, чтобы вы знали, что, если я не сделала этого раньше, то только потому, что… — у нее снова сорвался голос, и снова она замолкает чтобы не расплакаться. Ох, как ей тяжело.