— Исправишь опечатку? — спрашиваю я.
— Что?
— Аме-норреи, дисме-норреи, — поправляю.
— О! — восклицает он удивленно. — Это не опечатка, а самая настоящая ошибка.
Он берет в руки лист, делает исправления, а потом отдает его мне, но видно, что ему неловко. Возможно, мне бы лучше было промолчать и не высовываться.
Тяжелее других последствия слияния переносят люди в возрасте от сорока до пятидесяти лет, у них меньше возможностей к адаптации, а риск что-то потерять в переходный период гораздо выше. Создается впечатление, что они заметно регрессируют, в этот период у них обостряется чувство справедливости. Для них слияние — это огромная травма: идеологический дух, царящий на предприятии, проник в их сознание, они уже привыкли к работе в определенном коллективе, к коллегам, с которыми работается с удовольствием, к чувству локтя. Когда же они сталкиваются лицом к лицу с новыми людьми, для них это серьезное испытание. Даже если другие и признают, что именно они стали «жертвами», все равно, речь ведь идет о материализующемся враге. До вчерашнего дня между нашими фирмами была жесткая конкуренция, и вдруг они вошли в наш коллектив. Люди начинают чувствовать себя, как на оккупированной территории, хорошо, если бы только физически, у них появляется желание послать новых коллег куда подальше, сказать им, что они прекрасно работали и без них. Однако они вынуждены работать вместе с ними, это приводит к шоку. Бывали случаи, когда руководители так называемых классических предприятий, для которых должности и иерархия — святое дело, не могли примириться с тем, что во имя общей конъюнктуры их заставили работать в одном коллективе с персоналом предприятий, стоящих намного ниже на иерархической лестнице.
На этом заканчивался второй лист. В общем, его концепция мне ясна, а он продолжает твердить об одном и том же. Значит и Енох тоже старается испортить мне настроение. Он стремится напомнить мне, что я потенциальный безработный, ведь для этого есть веские причины: во-первых, мои отношения с Жан-Клодом, во-вторых, мой затянувшийся траур, значительно понизивший мою работоспособность, — ведь по сути я печально известная раненая газель, — а посему я должен бы страдать и изматывать себя так, как это описал он в своих выводах — нечто среднее между тем состоянием, которое он ежедневно отмечает у работников, приходящих к нему излить душу, и тем, что чувствует он сам. Но я не попался на крючок. Слишком уж велико это дело, чтобы стоило из-за него беспокоится. Я ничего не могу изменить, единственное, что я еще могу, — остаться в стороне от всей этой кутерьмы, и, если Терри своим звонком хотел оказать мне честь (или поиметь удовольствие) уволить меня лично, что ж, пусть подумает, как ему организовать поездочку на личном самолете из Парижа в Милан, потому что я отсюда даже шага не сделаю и по телефону с ним не стану разговаривать.
Девушка все еще говорит по телефону. Она больше не смеется, опустив голову, она сосредоточенно слушает и чертит ногой на земле полукруг.
На предприятии создается крайне дестабилизирующая обстановка, в такой ситуации выживают только три категории людей: самые лояльные работники, приспособленцы и коллаборационисты. Все остальные рискуют пойти ко дну. Чтобы не сломаться, необходимо развить у себя высокую сопротивляемость, физическую и психологическую, тем не менее без надлежащей помощи немногим удается это сделать. Но такой помощи в действительности не существует. Следовательно, в период слияния обычное дело, что большая часть отличных работников увольняется по собственному желанию еще до его завершения. Недальновидные руководители рассматривают это как положительный результат, поскольку уход работников в последующем облегчает им сокращение персонала, а на самом деле это настоящие потери. Мужчины и женщины, покидающие рабочие места, уносят с собой приобретенные знания и умения, накопленный опыт, и в отношении виртуальной стоимости, созданной на рынках, реальный результат — это устрашающее обнищание. Вот почему еще не было ни одного значительного слияния, о, мадонна, мать твою так, которое бы не потерпело крах в течение года или двух лет.
Смотрю на Еноха. Несомненно, его мучает вопрос, дошел ли я до этого места, прочел ли я это или нет, и я ответил ему самым недвусмысленным образом: расхохотался. Я прекрасно понимаю, что речь идет об очень серьезных вещах, я также знаю, что Енох не очень в ладах с юмором, и на какое-то мгновение я смог сдержаться, но ведь меня просто распирало от смеха, что ж, ничего не поделаешь, я не стерпел и расхохотался. Он не смеется, но выдает улыбку, которая остается на его лице до тех пор, пока я не перестаю смеяться.