Йолика смирилась, что я уже несколько часов сижу в углу и толком ничего не пью. Иногда она меняла пепельницу и один раз принесла соленые орехи.
— В чем дело, вас выгнала жена? — спросила она.
— У меня нет жены, — сказал я.
— Но выглядите вы ровно так, — сказала она и ушла обратно за стойку.
Затем “Южная хроника” кончилась, и Йолика приглушила радио, потому что началась театральномузыкальнаядесятиминутка, Дёрдь Цигань берет интервью у вдовы Кальмана Юхаса из Кечкемета.
— Сегодня исполнилось сто восемнадцать лет со дня той премьеры в Дрездене, выдающийся романтик… — сказал Дёрдь Цигань.
— Какое сегодня число? — спросила Юдит.
— Седьмое, — сказал я.
— Значит, симфония Данте, — сказала Юдит, хотя музыка еще не началась.
— Почему ты не играешь в рулетку? Ты бы каждый день выигрывала торт, — сказал я.
— Если я захочу торт, то пойду в кондитерскую, — сказала Юдит.
— Отлично знаешь, торт ни при чем, просто ты любишь выигрывать, — сказал я.
— Я и так выиграла. Зачем куда-то ходить, — сказала Юдит.
— Великолепно! Поаплодируем вдове Кальмана Юхаса, — сказал Дёрдь Цигань.
— Видишь, не выиграла, — сказал я.
— Кажется, для тебя очень важно, что говорят по радио.
— Терпеть не могу, когда ты делаешь вид, словно тебе все равно.
— Не делаю вид, а правда все равно. Что в этом непонятного?
— Тогда зачем ты, например, играешь на скрипке? То есть почему не только дома? Если тебе совершенно все равно, зачем ты выходишь на сцену?
— Это совсем другое, — сказала Юдит.
— А вот и не другое, — сказал я.
— Слушай, если я играю, это не театральномузыкальнаядесятиминутка, ясно?
— Я заплачу, — сказал я Йолике, но фречч она не посчитала.
Много лет Керепеши было единственным местом в городе, где я верил в зеленую траву и в шуршание листвы под ногами. Где я чувствовал, что природа берет свое. Скалы будайских гор, укрепленные цементом, вид с горы Яноша плюс свежий воздух, или катание на лодке в Городской роще всегда оставляли меня равнодушным. Природа как луна-парк никогда меня не интересовала. Однажды Кориолан повторно перерезал себе вены, но уже со знанием дела, и, когда я услышал: “мы стоим здесь, потрясенные до глубины души” и “причина его скорбного решения навсегда останется покрыта мраком”, я сказал Юдит, пойдем прогуляемся. Мы еле-еле протиснулись сквозь толпу, и, пока пять ораторов бессовестно врали в лицо одному покойнику, я стремился удалиться как можно дальше от той делянки, где собрались актеры.
— Ты так возмущен, как будто никогда не врал, — сказала Юдит.
— Не говори, что тебе все равно.
— А ты рассчитывал, они будут стоять у могилы и просить прощения за то, что в Венгрии не рекомендуется быть пидором?
— Ну не надо же врать мертвому в лицо.
— Пойми, мы живем до тех пор, пока способны, не краснея, врать в лицо любому. Если не получается, к твоим услугам лезвие безопасной бритвы.
— Бред.
— Слушай, на этом кладбище ты не найдешь ни одного покойника, который бы не прожил жизнь как потенциальный самоубийца. Но потом вмешался рак, или ковровая бомбардировка, или старость. Не хочешь врать до конца? — получай отвращение к самому себе.