Эстер бросилась мне на шею и расцеловала. Я был весь в помаде, за все годы я не видел на ней столько краски.
— Дай же сюда, — сказала она и стала рыться в моем кармане, потом я смотрел, как она прыгает на матрас и долистывает книгу до конца, нюхает ее, ощущая запах клея и типографской краски. Затем она увидела надпись Моей жене, которую я забыл вырезать.
— Это предложение? — спросила она, и из-под слоя краски закапали черные слезы.
— Нет, я забыл поставить в конце вопросительный знак, — сказал я, чувствуя, как от стен отделяется терпкий миндальный запах.
— Но я могу надеяться?
— Сначала давай поищем священника, который согласится обвенчать двух неверующих.
— Кажется, я начинаю верить, — сказала она, бросилась мне на шею и зарыдала, но даже ее кожа впитала запах этой женщины.
— Ты рада? — спросил я.
— Ты разве не видишь? Что мне сделать, чтобы ты заметил?
— Например, встать в ванну, чтобы я смыл с тебя всю эту краску, — сказал я.
— Не сейчас. Нам надо спешить.
— Куда? — спросил я.
— К девяти мы идем в ресторан. Ты тоже приведи себя не много в порядок. Представляешь, сегодня в библиотеку пришла редактор твоего издательства и позвала на ужин, — сказала она, снова расцеловала меня, и побежала в ванную, чтобы подправить макияж.
— Ага, — сказал я.
— Она ушла около часа назад. Мы долго разговаривали о тебе.
— Правда? — спросил я и стал смотреть из дверей, как она старается ровно покрасить ногти. У нее не было навыка, лак все время ложился на кожу.
— Кстати, очень милая женщина. Не знаю, отчего она тебе не понравилась.
— Возможно, — сказал я.
— Она считает, ты настоящий гений. Только беспокоится, что ты не говоришь по-английски, без него сейчас никуда. Еще она попросила, чтобы я стояла с плеткой за твоей спиной, потому что лишь в этом случае ты слушаешься.
— Возможно, — сказал я.
— Никаких возможно, она совершенно права. Надо раздобыть отличную плеточку, — сказала Эстер и подула на ногти, чтобы лак высох побыстрее. — Она сказала, не исключено, что тебя скоро издадут по-французски и, может быть, по-немецки.
— Не верится, — сказал я.
— Очень даже верится, только ты не зазнавайся, — сказала она и хотела поцеловать, но вспомнила, что тогда снова смажется помада. — Что мне надеть?
— Ничего, — сказал я.
— Ну не идти же мне в комбинации. Принесешь черное с кружевными рукавами?
— Не принесу, — сказал я.
— Пожалуйста, нам надо спешить. У меня еще липкие ногти.
— Мы никуда не идем, — сказал я и увидел, как у нее каменеет взгляд.
— Она ждет к девяти, — сказала Эстер, и мы неподвижно уставились друг на друга в зеркало.
— Меня не волнует, до скольких она прождет. Ты не сядешь за один стол с этой женщиной.
— Ну да, — сказала она, и поставила косметичку на полку, и все еще следила за тем, чтобы не смазать лак.
Несколько минут мы сидели не шелохнувшись. Лучше бы зеркало разбилось, лучше бы разорвало в клочья нас обоих, думал я, но ничего не произошло. Стояла гробовая тишина, было даже не слышно, как стучат наши сердца.
— Бесполезно, — сказал я, только для того чтобы прервать это невыносимое затишье. — Полгода, — сказал я, и мы продолжали неподвижно смотреть друг на друга в зеркало.
— Я тебя не спрашивала, — сказала она, потом взяла полотенце и стерла макияж, и лицо у нее было, как у покойника.
— Я собирался рассказать, но побоялся.
— Тогда не рассказывай, — сказала она.
— Да мне, собственно, нечего рассказывать! Я ненавижу эту женщину! Ненавижу, с тех пор, как услышал ее голос. Вот и все!
— Не кричи, — сказала она.
— Меня пол года тошнит от всего этого!
— Понимаю, — сказала она.
— Это ты меня туда отправила! Тебе нужна была эта хренова книжка! Мне она была совершенно не нужна! Мне было нужно, только чтобы ты любила своего писателя!
— Понимаю', — сказала она.
— Не понимаешь! Зачем ты отправляла меня к папашиной подстилке?! Ты должна была знать! Да, ты отлично знала!
— Я не знала, — сказала она.
— Не ври! Это ты хотела! Хотела замарать меня, чтобы я у тебя ничего такого не искал! Я никогда не трахался за загранпаспорт и никого не убивал!
— Понимаю, — сказала она.
— Конечно, понимаешь, ты, убийца! Кто позволяет усыпить своего деда, тот настоящий убийца!
— Да, — сказала она.
— Ты закопала деда, как ублюдка! Чтобы не ухаживать за ним! Я забочусь о своей матери! Чего вылупилась, ты, говно на палочке! Меня ты не замараешь! Сказал тебе, чего вылупилась!