И не только Самец, вся Банда была обласкана вниманием прекрасного пола. Девочкам нравилась отчаянная бесшабашность пацанов. То, что они плюют на условности, вроде образования и работы. И живут абсолютно свободно, в свое удовольствие. Некоторые потом сильно разочаровывались в этой мрази, наталкиваясь на жестокость и равнодушие, присущее пустым, как барабан, людям. Иные позволяли обращаться с собой, как с половой тряпкой, использовать, как угодно, и бить от случая к случаю, лишь бы быть рядом.
Я вовсе не собирался вписываться в их среду. Меня активно продвигал, пытался сделать своим Рыжий, и то только потому, что с самого начала не понимал — мы по разные стороны восприятия жизни.
Банда была сплоченной группой. И если они принимали кого-то в свои ряды, то только на время. Обычно людей со временем изгоняли — за «косяки» и недостаточную жестокость и решительность. Страх поднимался на смех, человека начинали «чморить», из категории своего он быстро переходил в категорию «чмошников». Иногда люди откалывались сами — осознав, что с Бандой им не по пути.
Так произошло, к примеру, с Хоккеистом. Когда я запер подвал, он с остальными находился внутри. Испугаться они не успели. Слишком быстро выбрались. У Хоккеиста была дурная привычка. Во время рукопожатия он сжимал руку слишком сильно и одновременно давил на нее, заставляя того, с кем здоровался, клониться вниз. Властный от природы, так он сразу расставлял акценты, показывал, кто здесь главный. Хоккеистом парня прозвали за то, что он несколько лет занимался хоккеем. Он был рослым не по годам, широкоплечим, и с садистским удовольствием затевал драку. Любого, с кем знакомился, хоккеист проверял «на вшивость» — задирался, и смотрел, как тот себя поведет. Рыжему очень нравилась эта манера Хоккеиста, поэтому он приблизил его к себе, и подбадривал в стремлении прощупывать новых людей.
От первой встречи с Хоккеистом у меня остался неприятный осадок. Врожденная осторожность не позволяет мне сразу идти на конфликт. И я избежал его в тот раз, но понес при этом некоторые репутационные потери. Ничего, впоследствии я вернул репутацию. А Хоккеист убрался из Банды.
Я размышлял недавно о своем переходе из детства в юность, и затем в зрелость, и подсчитывал приобретения зрелости. Их немало. В самом деле, немало. Иной за всю жизнь не получает столько шишек и опыта. Есть высшая справедливость в том, что шишки и опыт всегда приобретаешь совместно. Но главное мое приобретение, пожалуй, — способность презирать. Когда в самом раннем детстве взираешь на всякого взрослого человека широко открытыми глазами ребенка, он кажется тебе достойной уважения личностью, даже если носит мятую одежду и лицо. Затем разочарования следуют одно за другим, ты получаешь тычки, пинки и уроки. И взрослые постепенно делятся на виды, классы и отряды — биологии так много в человеческом сообществе.
На экскурсии с родителями в Костроме… Мне было, наверное, годика три. Толпа страждущих стояла у дверей столовой. Ожидали, когда откроют и нальют. Разливали портвейн. Теплое пойло. В граненые стаканы, ставшие сегодня раритетом. Настоящий, с тринадцатью гранями, не найдешь. Мы сидим в экскурсионном автобусе. И мама отправила меня:
— Степа, пойди, посмотри, уже открыто?
Я стремглав бегу, щурясь от весеннего солнца, счастливый от того, как мне замечательно легко бежится, какой я маленький и легкий. Взлетаю по ступеням, юрко протискиваюсь сквозь толпу и дергаю дверь. Заперто. И тут же меня кто-то разворачивает за плечи и, дыша в лицо перегаром, ревет:
— Гля, мужики, еврей. Без очереди собрался!
Обида хлестнула, обожгла внутренности. Я попятился, крутанулся. Вокруг гоготали, оскалив щербатые рты, жуткие рожи похмельного быдла. И побежал вниз по ступеням. А в горле застыл ком, не продохнуть. Хотелось ответить, бросить им что-то обидное в ответ. Но я не нашелся — что…