Меня избавили от всех подробностей ее болезни — знаю только, что у нее случился рак легких, как и у дедушки, ее сына, много позже. При этом она никогда не курила и дожила до девяноста с лишним лет. В болезни ею занимались женщины, мама и бабушка. Они дежурили у постели, они меняли горшки, они кормили ее и ухаживали за ней, как могли. Это очень тяжело. Не всякий мужчина вынесет такое. Впоследствии мне приходилось дежурить у постели смертельно больного — я знаю, как разъедает жалость, как отнимает последние ростки смысла собственной жизни, когда ты уже доведен до крайности. А жалость неминуема, потому что, насколько бы не был человек стар и изношен, он все равно цепляется за жизнь. В нас всех живет этот могучий инстинкт — осознания ценности жизни. Собственной, разумеется. Не чужой. Даже самоубийца обычно надеется, что его спасут.
Хоронили прабабушку в колумбарии. Так было заведено у старых коммунистов. Ее сожгли в крематории. Я отлично помню, как гроб заезжал в пылающее жерло, под торжественную громкую музыку. И потом нам выдали урну с прахом. Которую разместили в нише рядом с прадедушкой. Они обожали друг друга, прожив вместе больше пятидесяти лет. И должны были умереть в один день. Но справедливости на этой земле, сотворенной неизвестно кем неизвестно зачем, не существует. Поэтому прабабушка пережила прадеда и собственный разум на многие годы. Говорят, кстати, что я на нее очень похож. Лицом. И повадками. В молодости у нее был очень сильный характер. И в карьере она добилась больших успехов. Успела и повоевать — с белогвардейцами. В Отечественную, правда, работала в тылу. Пока за нее и других работников тыла сражался мой боевой прадед.
Я лишь, став взрослым, узнал, что колумбарии появились в России только после революции. Раньше хоронили по старинке — на кладбищах. Покойников не сжигали аж до двадцать седьмого года. Многие так и предпочитали упокаиваться в целом виде, считая крематории и ниши в колумбариях — чем-то греховным и языческим, короче говоря — от лукавого. Тем не менее, самый известный колумбарий на Красной площади — некрополь под кремлевской стеной — говорил всем советским людям о том, что быть похороненным именно так — наиболее почетно и правильно.
Я давно не посещал советский некрополь, где покоятся в нишах мои близкие — прадед, прабабушка, дед… Он навевает тоску и мысли о холоде, в отличие от традиционных кладбищ — где почему-то царит покой и тепло. Как бы то ни было, древнеримская традиция сжигать покойников у нас в стране прижилась, и сейчас крематории работают исправно, а ниши так же исправно пополняются.
Деда я любил искренне, считая его эталоном настоящего мужика. После войны ему пришлось отсидеть восемь лет в лагерях — за то, что он напился пьяным и задавил на машине какого-то крупного военачальника. С тех времен осталась его фотография — улыбающийся молодой «уголовник» с фиксой. Он отсидел, вышел, и, поскольку сидел не за политику, смог сделать хорошую карьеру. Не в политике, разумеется, а в архитектуре. Деда любили и уважали подчиненные. Возила на работу машина «Волга» — правда, не черная, а серо-голубая. А время от времени он получал от государства продовольственные заказы — высшая привилегия.
Дед очень переживал за личную жизнь мамы, которая из-за моего непутевого отца, поначалу складывалась, мягко говоря, не очень хорошо. И когда появился мой новый папа, решил устроить его на хорошую работу. Папа (а я называл и называю его только так) был еще очень молодым, образования не имел, зато любил фотографировать. Поэтому дед пристроил его в морг фотографом — работать там было страшновато, зато платили очень хорошо. Он считал, что отец вытащил счастливый билет — с такой-то работой и зарплатой. Но беда заключалась в том, что директор морга был человеком с причудами. Ему мало было просто фотографий покойников, он весь горел идеями, ему хотелось, чтобы его морг стал образцово-показательным. Поэтому он требовал от отца высокой художественности, рассылал фотографии мертвецов в газеты, и очень возмущался, что их никто не хочет публиковать. Однажды папа пришел на работу и застал своего начальника крайне воодушевленным.
— У меня идея, — сказал директор-инициатор, — сейчас мы с тобой соберем все имеющиеся трупы в одной комнате. Свалим их в одну кучу. И ты сделаешь серию отличных снимков. Пошлем их в «Правду». Пусть люди увидят, что у нас в морге мест совсем не хватает. Глядишь, нам выделят помещение побольше и получше…