Но были и такие, кто в учителя шел не по призванию. Школа для них была последним пристанищем.
Преподаватель биологии Андрей Антонович Гудков и историк Роман Григорьевич Костомаров (между прочим, мой классный руководитель в пятом классе) были законченными алкоголиками. Они часто запирались в лаборантской при кабинете биологии во время рабочего дня — и пили водку. На уроках от них несло перегаром. И регулярно директор школы вывешивала на доске выговор то одному, то другому. В конце концов, Костомаров уволился, и устроился в местный винный магазин грузчиком. Столь стремительный переход в карьере, помнится, очень шокировал маму Сереги.
— Как же так? — она разводила руками. — Такой хороший учитель — и вдруг в грузчики.
Другие родители, впрочем, Романа Григорьевича хорошим учителем не считали. Завидев кого-то из родителей учеников, он понимал, что сейчас его будут в очередной раз ругать (а может быть, даже бить — в зависимости от проступка) и спешил в прямом смысле слова — сбежать. Разворачивался на каблуках и несся, оглядываясь на бегу. При этом бормотал: «Сейчас, сейчас, я тут кое-что вспомнил, мне срочно надо…»
Опохмелившись, Костомаров делался балагуром и весельчаком. Он очень любил рассказывать ребятам из своего класса скабрезные анекдоты. Парни громко и радостно ржали. Шутки у него были своеобразные, но пацанам нравились. Меня он однажды, будучи в подпитии, хлопнул по спине и радостно заявил:
— Хороший ты парень, Степа, но есть у тебя один недостаток. Какой? Хочешь узнать какой?! Дырка в жопе! Ха-ха-ха.
Костомаров хохотал так, что все обернулись. Шутку я, честно говоря, не понял. Да и до сих пор она мне кажется не слишком остроумной. Анекдоты у классного были из той же серии. Многие я помню до сих пор.
— Сторож экскурсию в зоопарке проводит вместо экскурсовода. Тот заболел. А сторож пьяный. — Так, эй ты, стерва, отойди от клетки. — Но я не стерва. — Ничего, он и блядью не побрезгует!.. — Или вот. — Идет мужик по улице, видит, все бабы плачут: — Иван Васильич умер! Иван Васильич умер! Дай, думает, пойду, схожу, посмотрю, что там за Иван Васильич. Приходит в морг. А на столе лежит мужик вот с таким хуем. Он хуй отрезал, положил в портфель. Приносит домой, достает: — Смотри жена, какие хуи бывают. Жена: — О, боже! Иван Васильич умер!
Время от времени Костомаров прямо у нас на глазах клеился к женщинам. Иногда — к мамам учеников. И даже завел роман со школьной медсестрой. Окруженный влюбленными в него пацанами он рассказывал:
— Лариса Иванна — во! Сиськи — такие. — Показывал объем ладонями. — Соски — как мизинчики. Я ее схватил за талию, стал сиськи мять. Она немного поломалась. Но вижу: уже поплыла. Тут же как, главное — времени не терять. Пока растерялась, сразу присунуть. Но я пока дверь в медпункт запирал, она малость пришла в себя. Стала толкаться там… Но мужик на то и мужик, я ее сразу на кушетку повалил. Халат расстегнул, под блузку залез. Сиську в рот…
— В рот?! — спросил Олег Муравьев таким голосом, словно сейчас упадет в обморок.
— Конечно, в рот. Бабам сиськи надо и мять и сосать. Тогда они тебе все дадут. Ну и присунул. Такие дела. — Костомаров задумался ненадолго. — Ебаться полезно, ребята. А то у тех, кто дрочит, ладошки волосатые.
Все тут же уставились на свои ладони, и Роман Григорьевич радостно заржал:
— Попались!.. Ладно, ребята, — он глянул на часы, — задержался я с вами, а мне еще в лаборантскую надо забежать перед уроком…
Его друг биолог Гудков имел совсем другой характер, чаще всего он был погружен в себя. Настолько, что однажды я стал отвечать урок, заглядывая в разложенный на столе учебник. Прочитал два абзаца, косясь в книгу — и, к своему удивлению, получил пять. С тех пор биология мне давалась на ура, я стал круглым отличником, и заработал пятерку в четверти. Родители даже решили, что я определился в жизни — и по-настоящему увлечен биологией. На самом деле, этот предмет меня никогда особенно не интересовал. Но получать хорошие оценки мне нравилось.