В школе мне нравилось только первую неделю. Эффект новизны. Потом я понял, что попал в удивительно занудное место. Было настоящим мучением высиживать сорокапятиминутные уроки, в ожидании — когда зазвенит звонок. К тому же, в детском саду я привык получать только хорошие отметки. А в школе Зинаида Иванна практически с первого дня принялась расставлять всем двойки и тройки. И мне тоже. Ей казалось, таким образом она мотивирует первоклашек — на самом деле, она напрочь отбивала всякое желание учиться. Вскоре я мечтал только об одном — чтобы школа сгорела, и учителя вместе с ней.
После истории с окном Зинаида Иванна утвердилась в мысли, что моя главная проблема — невнимательность, и стала периодически дергать меня, заставляя повторять ее слова. Ребятам в классе казалось забавным, что я следом за учительницей талдычу фразы — они сочли, что я не невнимательный, а просто глупый. Пришлось многим преподать урок уважения. Характер у меня в раннем детстве был бойцовый, и я, немало не смущаясь, бил обидчиков кулаком прямо в нос. Вскоре я заслужил уважение. Многие подбегали жаловаться к Зинаиде Ивановне, но она, к моему удивлению всем заявляла: «Степа просто так драться не станет. Значит, ты первый начал». Может быть, у нее была такая педагогическая метода, чтобы не поощрять ябед. А может, она и вправду так думала.
Метода действовала на меня своеобразно. Дрался я все чаще — восстанавливал справедливость. А учился я все хуже. После занятий мы с моими школьными приятелями чаще всего шлялись по улицам до самой темноты — играли в футбол, зимой — в снежки, ходили на реку. Однажды я так заигрался, что потерял сменную обувь. Родители это известие восприняли как катастрофу вселенского масштаба — денег у них никогда не было. Они все еще находились в статусе молодой семьи, хотя маме к тому времени столько всего пришлось пройти — она едва осталась жива. К счастью, на мешке со сменкой она предусмотрительно пришила фамилию и номер школы, так что обувь через пару дней нашлась — ее принес местный дворник, валялась возле ворот на футбольном поле…
Когда наступила зима, мы с Серегой как-то раз забрались на полный снега балкон черной лестницы и стали швырять снежками в прохожих. На улице было довольно оживленно. Они задирали вверх головы, а мы прятались, радостно смеясь. Я так метко кинул очередной снежок, что угодил одному дядьке прямо в голову. От неожиданности он подпрыгнул, и ондатровая шапка отлетела на асфальт. Мы снова спрятались. А когда выглянули, нашей жертвы на улице не было… И как ни в чем не бывало мы продолжили обстрел… Вдруг балконная дверь распахнулась и пострадавший мужик ухватил нас за воротники. Я ловко вывернулся, дернул портфель, и пулей шмыгнул на черную лестницу. Он закричал вслед: «Стой!» Но я и не думал останавливаться. Я несся, перепрыгивая через несколько ступенек, с такой скоростью, словно за мной гнались черти. Выбежал из подъезда и пустился наутек. И остановился, только когда дом остался далеко позади. Только тут я заметил, что Сереги нет.
«Плохо дело, — подумал я, — этот мужик наверняка его поколотит».
Отправился в Серегин двор и стал ждать его возвращения. Мой друг явился спустя минут пятнадцать, сильно подавленный с виду, но без фингала. Я бросился к нему с расспросами. И он поведал, что дядька этот, оказывается, не простой, а наш местный участковый. Он забрал у Сереги дневник и сказал, что завтра придет с дневником в школу.
— И тебя там тоже найдет, — закончил свой рассказ Серега.
— А ты что, сказал ему, как меня зовут? — возмутился я. — Предатель, что ли?
— Он тебя видел, так что готовься.
Три дня мы ждали визита участкового, чья голова была ушиблена нашим снежком, но он так и не появился. Сереге пришлось сказать, что дневник он потерял. Родители заподозрили сына в обмане — и на всякий случай всыпали ремня. Впрочем, его били настолько регулярно, что он даже не возмущался. Для меня же это происшествие прошло совсем безболезненно. Но кидаться чем-либо из окон я зарекся навсегда. И только однажды нарушил данное обещание, через несколько лет…