Так отпал затеянный Людой разговор.
Шли полем, председатель и академик, сын и отец, осматривали картофельные кусты, подкапывали, вытирали руки о подорожник. И когда Кучинский полез за носовым платком, выпала новая «листовка». Иван Терентьевич, пыхтя, нагнулся и все понял.
Каких только задач не подкидывает нам жизнь. Потому и живем с вечным ощущением собственной вины.
— Ну, что твой Горохов? — помолчав, спросил Значонок.
— Да пошел он… По-прежнему шебуршит.
— Знаешь, очень странно, я бы сказал, вызывающе ведет себя семьдесят девятый гибрид. Странно, а потому и интересно.
— А сто тридцатый?
— Упрямится, как козел. Белок, говорит, вам дам, крахмал дам, побоев, как боксер, бояться не буду, раком болеть не буду — онкологические палаты, фу, это не по мне, фитофтору еще мои деды презирали, а насчет формы не взыщите: желаю быть плоским, как галька. А таким меня в картофелеочистной комбайн не сунете. Не хочу, чтоб машина чистила — и баста!
— И на уговоры не поддается?
— Не поддается. Ни на ласку, ни на угрозу. Я ж ему по-человечески объяснил — не станешь сортом, дуралей.
Навстречу полевой дорогой трусила лошадка с подводой. Это ехал Борейко, тот «небритый дядька», для которого Муслим Магомаев, отказавшись от заграничного турне, приезжал петь в Чучков.
Борейко снова был небрит — щетина, наверное, была для него такой же деталью лица, как, скажем, нос, уши.
Лошадка, поравнявшись со Значонком и Кучинским, остановилась. Лошадка знала, что это нейдет вразрез с желанием хозяина, напротив.
— Привитанне! — сказал Борейко.
— Привитанне! — в один голос сказали Значонок и Кучинский.
— Послали за огурцами… иху махолку! — широко улыбаясь, доложил Борейко. — У нас кажуть, что вы — великий человек, — обратился к Значонку, — книжки пишете. Это ж что — вы у нас теперь вместо Янки Купалы?
Значонок и Кучинский от души рассмеялись.
— Нет, не вместо Купалы, — сказал Иван Терентьевич. — Сам по себе, как любой человек.
— Каб они мерзлым собаком подавились, каб он в животе оттаивал да и гавкал! — весело ругнулся Борейко. — Кося! — обратился к коню: — Поехали, как сказал Гагарин.
Да недалеко они уехали: шли бабы дорогой, и пришлось остановиться вновь, кое-что выяснить. Например, это правда, что ханжа — китайская водка?
Уже прошло несколько времени, как Кучинский заметил в дали поля «Волгу» и две фигурки перед ней. Фигурки перемещались, а вслед за ними медленно, как на похоронах, двигалась «Волга». Вот эти двое сели в машину, подъехали поближе на полверсты, пошли шагом — картошку, что ли, они там осматривали. Сзади в нескольких метрах все так же почтительно держалась «Волга».
— Не человек для машины, а машина для человека, — сказал Значонок. За лобовым стеклом мелькнуло лицо шофера.
— Никак Горохов и Дровосек к нам пожаловали, — присвистнул Кучинский. — И сошлись они во чистом поле, рать на рать, — пробормотал он.
— Ты тоже днями-ночами не спишь, по полям бегаешь? Молодец! — пожал Кучинскому руку Горохов. Интересный, однако, смысл несло это слово «тоже».
— А мне, Юлий, пришлось тогда два обеда есть, — пожаловался Дровосек.
— Ничего. Чучковская чайная кормит качественной картошкой.
— Ладно тебе, братка, лихо с ней, с картошкой, — махнул рукой Дровосек, — ругаться не хочется. — Видать, разморило его солнышко, эта летняя благодать.
— Ругаться будем осенью, — миролюбиво заключил Горохов. Поля «Партизана» ему определенно понравились: под монастырь не подведут. Что-то свое держал Горохов на уме.
Значонок держался в стороне. Горохов и Дровосек поздоровались с ним легким кивком.
Легким кивком и ответили.
— Что ж это вы: приехали в «Партизан», а председателю «Партизана» — ни гу-гу? — сказал Кучинский.
— А чтоб начальству ботву не подсунул! Как Потемкин — деревни императрице. Знаем мы тебя!.. Вот что, Юлий Петрович, — уже строго продолжал Горохов, — сегодня меня предупредили, чтоб мы должным образом подготовились к встрече комиссии…
— Кабана заколоть, запастись «столичной» и «саперави»?
— Вечно ты со своими хохмочками, — поморщился Горохов. — Пора бы стать трошки посерьезней.