Кучинский стал весь внимание, он готов был вслед за Гороховым уважать грядущую комиссию.
— Комиссия будет высокой, ты понял, Кучинский?
Кучинский понял.
— И ее не проведешь: приедут министры, известные ученые, даже какой-то академик. — Горохов вопросительно взглянул на Дровосека.
— Значонок, — подсказал тот.
— Значонок, — повторил Горохов.
— Делать ему нечего, — проворчал Кучинский. — Сидел бы в кабинете в своей пыльной шапочке, глядел бы в микроскоп.
— Ну, это не наше дело. Нам выпала большая честь. Назвали вот его колхоз, — кивок в сторону Дровосека, — и твой. Как лучшие в районе, области.
— Во многом похожие и во многом несхожие, — улыбнулся Дровосек.
— Словом, его — тонны, а твой — крахмал.
— И средняя температура больных по госпиталю будет нормальной, — вставил Иван Терентьевич.
— Возможно, — коротко согласился Горохов.
— Жизнь слагается из противоречий, — сказал Кучинский. — Председатель Мао учит, что левая рука — слева, а правая — справа, и поэтому руки всегда пребывают в противоречии. Аналогично: пол — внизу, а потолок — вверху…
Горохов вздохнул: положительно Кучинский был неисправим.
— Времени у нас в обрез, — сказал он. — Подумай, Юлий Петрович, какие поля показать комиссии. Я доверяю тебе.
— А доверием начальства надо гордиться, — тихо сказал Иван Терентьевич.
— Кажется, этот товарищ… — показал Горохов на него.
— Бульбяник, — кротко представился Иван Терентьевич.
— Товарищ Бульбяник не знаком с таким понятием, как субординация. — И сел в машину, — Тебя подвезти? — спросил он Кучинского.
— Не стоит, — ответил Кучинский.
А вечером, когда на занавесках светящихся окон проступили силуэты Кучинского и Валентины, Иван Терентьевич сидел с Димкой на крыльце. Пели свою песнь комары.
Не знаю, что там произошло между Иваном Терентьевичем и Димкой, хотя и нетрудно предположить, что покорил, наверное, старик мальчишеское сердце добротой и участием, деликатной ненавязчивостью, — не знаю, что произошло, только был это не знакомый нам Димка, чеховский «злой мальчик», ушедший в себя человек двенадцати лет от роду, а живой мальчишка, знаток рыб, грибов, зеленого гороха и морковки из колхозного огорода, футболист, велосипедист, легкоатлет, тяжелоатлет, пловец, ныряльщик «ласточкой» и «солдатиком», ценитель хоккея, кроликовод, хвастун, скромница, киношник, телезритель, искусный мастер по «самопалам» и проч., и проч.
— А вон там, — вскакивал Димка и показывал куда-то за околицу, на ольховое чернолесье, — мы с Ваней… — как его имя будет по-польски?.. С Янушем! — нашли змеиное гнездо. За каждую змею сорок грехов отпускается.
— Фу, глупость какая. Это ты в учебнике биологии прочел?
— Нет, конечно… А вон там, — вскакивал Димка, — мы со Стасиком — он на осень по поэме Маяковского остался — копали червей и немецкую копейку нашли!..
— Зеленую?
— Зеленую!.. А вон там, — продолжал взахлеб Димка, — Рекс зайца догнал. Вот кричал, бедный…
— Послушай, старичок, — сказал Иван Терентьевич, — а что, если мы двинем с тобой на речку? Ведь сейчас не вода, а парное молоко. Правда, Илья уже помочился в речку… Идем?
— Идем, — согласился Димка.
— Ты не смотри, что я толстый, — продолжал Иван Терентьевич уже по дороге. — Я плаваю, как морж. И не боюсь лазать по рачьим норкам.
— А какой Илья? — вспомнил тут Димка.
— Да пророк. Но ведь мы ж — серьезные люди.
— Ага, — опять согласился Димка. — Я думал, что наш Илья. Своего мы зовем Индопошивой.
— Это почему же? — Иван Терентьевич приостановился от любопытства.
— Я прочитал на шильде швейной мастерской «индопошива», обрадовался и крикнул, а он обернулся.
Иван Терентьевич рассмеялся.
— У Индопошивы, у нашего Ильи, как пишется, так и слышится: «пошёл», «нашёл»… Верно ж, смешно говорит?!
Они шли полуобнявшись, старый грузный человек и тоненький белобрысый мальчишка.
День угасал. День угасал, чтобы дать жизнь новому.
— Когда я полюбил свою Валю? — скажет однажды Кучинский. — Да когда перевернул сковородку с яичницей!..
Атмосфера в доме Шапчица была сложная. Бронислав Сергеевич сидел за столом, Люда молча ходила по комнате, собирала чемодан. Пожалуй, этот дом так и не стал для нее домом — здесь были лишь предметы личного туалета да белье.
— Мне надо работать и работать, милая, а не заниматься семейными дрязгами, — мягко выговаривал Шапчиц. — Тебе скоро рожать, и бог знает, что может выйти. А мне нужно здоровое потомство.