Думал Ермилка: житье у скоморохов привольное — пой, пляши да деньги собирай. Однако скоро понял, что дело их не простое, во всем толк нужен. Скажем, в одной деревне, прежде чем веселить народ, разузнают скоморохи что к чему, кого высмеять нужно, какие песни спеть или игрища затеять. В другой — свадьба, и тут уж по-иному надо к делу подойти, чтоб молодые всю жизнь добром вспоминали. А где похороны, туда не суйся. И стало Ермилке не по себе. С одной стороны, он как есть тать: резано ухо, головы приклонить некуда — всяк на него косится, всяк его сторонится. А с другой — не приучен Ермилка трудиться, привык жить чужим горбом, не важно чьим — боярским ли, крестьянским ли. И начал подумывать Ермилка: «В миру спасу нет, для обители тож не гож, скоморох из меня не вышел. Уж лучше за кистень да на большую дорогу, а там видно будет…» Однако уйти покуда не удавалось. К тому же затащил Мокейка в чащу, куда и ворон костей не заносил.
— Ладно, — примирительно сказал он деду Куземке, — только ты не очень усовещивай меня. Ухо-то мое палач ссек, а вот ты со своим Хлопкой, видно, сам головы тяпал.
— Тяпали, миленок, хорошо тяпали. Славное было времечко, — глаза старика вспыхнули давней удалью, словно выше ростом стал дед Куземка, и посох в его руке показался Ермилке острым бердышем. — Рубили окаянных, да не из-за угла, как ты, а в честном бою. Однако, замолчьте-ка! Стойте тихо!
Старик снял шапку, медленно ворочая головой, прислушался:
— Кабыть плачет ктой-то, не разберу токмо, человек ли, зверь…
Снова сгорбившись, придерживая колпак, он пошел через ельник. Мокейка не отставал от него ни на шаг. Последним, как всегда, кляня все на свете, плелся Ермилка. Он охотно остался бы на месте, да уж больно было боязно одному в лесной чащобе. Под ногами захлюпало сильней прежнего, захрустели иссохшие ветки валежника, и тут въявь услыхали скоморохи, как кто-то плачет невдалеке — тоненько скулит да всхлипывает. Ермилка замер с раскрытым ртом:
— Ну вас к ядреной бабушке, не пойду дальше!
На него даже не оглянулись.
Высветлило. Впереди показался рыжий кочковатый торфяник с редкими осинками и елочками. Дед Куземка остановился так неожиданно, что Мокейка, наткнувшись на старика, чуть не сбил его с ног, но тут же сам присел в сырой мох.
— Батюшки-светы! — прошептал дед Куземка. — Никак, дите…
И верно. На краю торфяника — издали и не разберешь, — прижавшись к черному стволу вековой ели, скорчился мальчонка. Из-под ветхой шапки блестели испуганные глазенки. Подбирая ноги в грязных онучах и разбитых лаптях под большой, явно не по росту армяк, он прижимался к ели и уже не всхлипывал, а лишь широко открывал рот, видно, пытаясь заорать что есть мочи.
Дед Куземка распустил морщины, ласково спросил:
— Ты чей? Как сюды попал?
Малец молчал, но рта на всякий случай не закрывал.
— Вот те на! Да ты немой, что ли? Откель будешь-то?
Парнишка, кажется, сообразил, что перед ним живые люди, а не нечистая сила. Он шмыгнул носом и пробормотал что-то.
— Громче, дитятко, — попросил дед Куземка, — не слыхать мне. Вишь, какой я старый. — А сам лукаво улыбался.