Сроду не слыхивал Бориска таких речей. Куда там Ивану Неронову с его проповедями да сказками о змеях и ефиопянинах. Большой человек Лобанов мыслями. Нет в его словах корысти, и, видно, добрая у него душа…
Пламя свечей затрепетало, стукнула дверь, и с клубами пара вошел Нил Стефанов, постучал валенками о косяк, спросил:
— Бориска тут?
— Здесь я, — отозвался Бориска, — чего тебе?
— Твой црен погасили — потек. Приказчик велел нам обоим завтра в Суму ехать за железом цренным. Когда двинемся?
— Велено так ведено. С восходом поедем. Эй, Степка, айда спать! Бориска вылез из-за стола и уже дошел до своего чулана, но вспомнил о рисунках сына, вернулся и осторожно, боясь смазать краску, понес их в каморку. Вслед ему добрыми тревожными глазами глядел Северьян Лобанов.
4
В дороге Нил был угрюм и молчалив. Бориске тоже разговаривать не хотелось, и он был даже рад молчанию спутника. Из ума не выходила вчерашняя беседа с иконописцем, думалось о судьбе сына. Надтреснуто позванивал поддужный колокольчик, всхрапывала лошадка. Зимний северный день короток, как воробьиный клюв, а если закроет небо тучами, то и вовсе его не видать сумерки, серятина. Тусклой и темной, как этот день, показалась Бориске жизнь в усолье. Ложишься спать и знаешь, что будет завтра, послезавтра: сарай солеварни, црен с кипящим раствором, дрова… Живешь как в мешке завязанный. Скука непереносная, выть хочется. Того и гляди, одуреешь от этакой житухи. Махнуть бы в Архангельский город, оттуда поморы ходят для моржевого и белушьего промысла в море, на Новую Землю, и в Югорский Шар, и на Вайгач-остров… Степушке, конечно, моря не видать по причине хромоты, забьет его море, слабенького. Северьян говорит — дар божий у парня. Может, и впрямь отдать его к Лобанову в науку…
Бориска сидел в санях, понурившись, свесив ноги, валенки чертили по снегу кривые борозды. До ночи еще было далеко, а небо хмурилось, наливалось зловещей тьмой. Закружилась поземка, в лицо швырнуло жесткой снежной крупой.
— Пурга-завируха собирается, — нарушил молчание Нил, — тут неподалеку есть крестьянский двор, надо успеть к нему.
Бориска кивнул головой, вытянул шею, но ничего не мог разглядеть в сгустившейся темени.
— Правей бери! — крикнул Стефанов.
Сойдя с дороги, сани пошли по заснеженным ухабам. Лошадь едва вытягивала их из невидимых ям и колдобин. Вот впереди — толком не разберешь близко ли, далеко ли — мелькнул огонек, но тут же по-лешачиному свистнул, захохотал ветер, и в один миг все вокруг пропало в крутящемся мраке. Нил спрыгнул с саней и, взяв лошадь под уздцы, побрел в ту сторону, где только что виднелся огонек.
Ветхий, дрожащий под напором ветра заборчик возник внезапно. Это был угол тына; если бы взяли правее, то прошли бы мимо, не заметив. Ощупью добрались до ворот, изо всех сил начали орать и греметь железным кольцом в тес.
Наконец ворота распахнулись, отбросив в сторону человека в долгополом тулупе. Въехали во двор, втроем еле заперли ворота. В снежной кутерьме смутно виднелись колодезный журавль и низкая изба.
В сенях трясли полушубками, сбивали голиком снег с валенок. Человек, встретивший их, посветил лучиной, потом сбросил тулуп и малахай — оказалась баба с остроскулым суровым ликом.
— Входите! — отворила дверь в избу.
Чадно, дымно. В светце потрескивает лучина, угли в трубочку скручиваются — к морозу, — шипят, падая в ведро с водой. Вместо потолка серыми волнами колышется печной дым, ест глаза — какая там тяга в пургу, все в обрат тащит. Прямо на полу, на овчине, натянув на носы лоскутное одеяло, блестят глазенками пятеро ребятишек, похоже погодки. Под божницей на лавке надрывно кашляет костистый с впалыми щеками нестарый еще мужик.
Нил отодрал с усов и бороды сосульки, не глядя на образа, перекрестился, будто паутину смахнул.
— Здорово живете, хозяева!
Мужик под образами медленно повернул к нему исхудавшее лицо, долго всматривался, потом тихо сказал:
— Хрещеные, а бога не поминаете.
— Аза что его поминать-то? — усмехнулся Нил. — Бог мил тому, у кого много всего в дому.
Хозяйка исподлобья глянула строгим взором, отошла к прялке:
— На жратву не надейтесь — сами голодаем.
— Вижу, хреновая у вас житуха, — согласился Нил.
— А ты не зубоскаль, — опять строго сказала хозяйка, — выискался шпынь.