Спор
Я любил наш старый дом. Маленький и уютный, местами тесный, он весь пах дачей, её особым, дивным запахом, который был мне так мил с самого детства и, который, однако, я даже не могу толком описать. Верно, это было множество запахов слитых воедино. Запах потемневших от времени досок и проступившей на них капель смолы, ароматы зверобоя и мяты, пучками сохнущих под потолком на чердаке, лекарств, стоящих на столике у отца, запах потёртых ковров и старой лакированной мебели, скрипучей и уютной, запах побелённой печки и запах золы в ней, запах близкого леса и огородов, сухого торфа, сосновой хвои, сирени растущей у крыльца, дыма от готовящегося самовара, и, главное – пьянящий запах свободы, воли, приключений. Тайны. Всё здесь казалось загадочным для меня. Блёклые капустницы походили на тропических бабочек, безжалостные пираньи таились в мутных глубинах торфяных озёр, а зелёная ряска болот скрывала гигантские кольца анаконд и уродливые туши аллигаторов. Сорный лес в конце переулка, заросший дикой малиной и папоротником, вечно сумеречный и влажный, был джунглями, полными сокровищ и хищников. Не раз сердце моё замирало, и мороз бежал по коже, когда я замечал свирепые глаза тигра среди разросшейся в рост человека крапивы или пантеру, притаившуюся за старой ольхой, мерно отбивающую кончиком хвоста последние секунды перед решающим прыжком... О, сладостный миг смертельной схватки, когда руки мои крепче сжимали самодельный лук, и дыхание становилось горячим и сухим, и стрела, с наконечником из старой спицы, жадно выискивала сердце врага! И, вот, бросок, и рёв, и сталь смыкающаяся с плотью, и смятые кусты в дымящихся рубинах крови, а затем, яростная агония поверженного зверя у моих босых ног, и восторг, и триумф, и нестерпимый трепет бытия. За рекой, за длинной грядой больших и малых озёр, простирались болота. Запретные и пугающие, они постоянно манили меня. Зловещие тайны скрывали эти серые мхи и густые туманы. Странные следы виднелись по утрам на кабаньих тропах. Неживые голоса перекликались осенними ночами. Жуткие встречи случались на бескрайних пустошах. И никто, никто из ребят не отваживался на спор пройти ночью через кромку болот к дальнему полю, к заброшенной сторожке, и, в доказательство, что он добрался туда, трижды ударить в ржавый рельс, как в похоронный набат, словно приглашая всех упырей на пир, а затем вернуться той же дорогой обратно. Никто, даже я. Я, тот, кто придумал это испытание и исподволь вселил ужас в сердца товарищей и сам, сам больше других поверил в созданный мною кошмар, который стал моим наваждением! Дня не проходило, чтобы я не давал себе слова, во что бы то ни стало пройти этот путь и сердце моё пылало отвагой. Но день мерк, небо дьявольски алело над густеющим лесом, и всё живое спешило надёжно укрыться, прежде чем в нарастающих сумерках начнёт проступать нечто немыслимое, о чём и думать не стоило пред лицом наползающей ночи. За почерневшими озёрами, болота вздыхали и шевелились как живые. Гнилая жижа сочилась из-под старых мхов, точно сукровица. Огромные коряги потягивались перед пробуждением, готовясь явить своё истинное обличье. Жуткие тени оживали среди камышей, шепча: - Приди… Мы ждём… Смелее!.. От этого приглашения мужество окончательно покидало меня. Мучительный стыд угасал под спасительным малодушием, и демоны страха, мерзко кривляясь, плясали свой победный танец на моей поверженной груди. А утром, над пеплом самолюбия, вновь звучали пронзительные слова клятвы, горячие и недолговечные, как искры осеннего костра. Сашка появился здесь недавно. Прошлым летом его родители купили заброшенный угловой участок в конце дороги и всерьёз занялись им, работая споро и дружно. Не слушая советов бывалых дачников, под их насмешливыми и недоверчивыми взглядами, они всё сделали по-своему. На месте огромных стеклянных парников, они разбили пышные клумбы, вместо осевших, заплесневелых грядок и колючих зарослей облепихи, засеяли изумрудный газон с причудливой сетью тропинок, выложенных красными камнями. Поставили белоснежную беседку с замысловатым флюгером, ярко покрасили свой крохотный домик и приземистую баню, и, что вызвало особые пересуды и споры, вместо высокого глухого забора, поставили низкую, около метра, изящную белую ограду, с крошечной калиткой и колокольчиком на ней. К зависти и изумлению умудрённых опытом старожил, доселе поганый и никчёмный участок сказочно преобразился, и не было теперь в округе дачи чище и краше, а хозяев милей и гостеприимней, чем Кузнецовы. Сашка целыми днями трудился наравне с родителями. Щуплый, невысокий, улыбчивый, он всем нравился, и легко находил друзей. В первый же вечер он запросто пришёл к нам на костёр и сел на свободное место, как будто отходил на 5 минут и теперь вернулся, и его сразу же, безоговорочно приняли в «стаю», что редко случается у подростков. Он покорял своей спокойной уверенностью и простотой. Никому и в голову не приходило померяться с ним силами. Он больше молчал, чем говорил, охотно помогал в любых делах, и, хоть я втайне немного завидовал ему, мы быстро сдружились. В нём было то, чего так недоставало мне – мужество. Этот липкий, глупый, беспричинный страха перед людьми и жизнью был ему совершенно чужд. Он был открыт и спокоен, и это чувствовали все. Я мучительно ревновал, видя уважительные взгляды взрослых, слыша их тон, саму их манеру говорить с ним как с равным. Несмотря на то, что я был на год старше и почти вдвое крупней, я оставался подле него ребёнком, и злился от этого, и переживал, но и жить без него не мог. А он только улыбался, беспечно и весло, словно зная что-то недоступное другим, и дружил как жил: прямо, улыбчиво и просто, без обид, интриг и всякого лукавства. Мы вместе купались, удили рыбу, охотились и просто дурачились. Время бежало легко и неприметно, по-летнему, недели мелькали как дни и вот уже сентябрь стоял в шаге от нас, а это значило, что нашему раздолью приходил конец, а великое множество дел было ещё не сделано. С приближением разлуки, я по-новому смотрел на всё вокруг, и трепет снова вползал в моё сердце, будто что-то звало меня, манило на болота, где средь вянущих мхов уже начинала темнеть клюква и птицы кричали тревожно и печально. Все давно забыли про сторожку, но для меня, желание добраться до неё обрело новую силу. Я уже трижды пробирался к ней днём, обходил кругом и, даже, брал в руки металлический прут, но так и не решился ударить им по куску висящего рельса. Что-то жуткое витало в горячем воздухе вокруг, в запахе старых шпал, из которых сторожка была сделана, в чёрном провале окна, в шелесте листвы, в самом полуденном солнце над моей головой. При мысли о том, чтобы прийти сюда ночью и ударом разбудив стонущее железо, волосы шевелились у меня на голове, и я спешил прочь, быстро шагая босыми ногами по пружинящему сухому торфу, поминутно оглядываясь и холодея от каждого шороха. Но чем больше я боялся, тем крепче становилось моё желание сделать это. Бездна влекла меня и однажды я решился. «Я должен сделать это, - сказал я себе. – Должен. Сегодня вечером. Я дойду туда. Один. Во тьме. Дойду и во что бы то ни стало, ударю в этот проклятый гонг, и пусть весь ад ринется мне навстречу, но я не отступлю. Не отступлю... Не отступлю... Не отступлю...» День прошёл как в лихорадке. Я не мог есть, всё валилось из моих рук и даже купаться я пошёл с неохотой и резвился без души, потому что мысленно я уже был там, у сторожки, один, среди змеящихся ночных теней, готовый призвать всё зло мерными ударами ржавого железа, а после, пойти обратно, всем своим существом чувствуя, как нечто безымянное и безликое уже мчится по моему свежему следу и чёрное пламя неукротимо горит в его мёртвых глазах... Когда солнце покатилось вниз, я, кое-как поужинал, наскоро оделся, сунул в карман маленький фонарик, короткий нож и, словно в бреду, зашагал к костру, на наше место, что было метрах в двухстах от участков, в заросшем молодой берёзовой порослью песчаном овраге. Я пришёл первым и в одиночку натаскал сучьев и развёл огонь. Небо было ясным, но внизу уже сгущались сумерки и от яркого огня лес придвинулся и овраг превратился в колодец, затопляемой оживающей тьмой. Я вдруг явственно увидел себя глазами зверя, долговязого мальчика торопливо идущего в полной тьме, с крошечным лучиком света в руке, а затем, как я стремительно приближаюсь, и свой собственный отчаянный крик и хруст, от которого у меня заломило зубы, и хрипящее дыхание полночной твари над моим телом... Такой страх охватил меня в этот момент, такой ужас сжал мою грудь, что я едва не заплакал. Нет, определённо я не мог пойти туда один. Это было выше моих сил. Я должен отказаться. Ведь никто не знает!.. Все давно уже и думать забыли о сторожке. Я почти сдался, когда в моей голове прозвучало короткое – «Трус!» Словно кнутом по спине, по груди, по голове – «Трус! Трус! ТРУС!!!» Я даже встал от гнева и волнения. Нет. Я не трус. Только не я! И я докажу. Я всем докажу! Я пойду. Сегодня. Один. И я не побегу обратной дорой, нет. Бежать ещё страшнее... Когда бежишь, кажется, что кто-то гонится за тобой. Я пойду спокойно. Просто пройду туда и обратно, и вернусь героем. Да... Я представил, как я вальяжно вхожу в круг света обрисованного костром, небрежно улыбаюсь и молча сажусь на своё место. И как все заглядывают мне в лицо и наперебой расспрашивают, и хлопают по плечу. И Она! Она тоже заглядывае