– Тогда вы потратили много времени, и своего, и моего, на пустое, – и Мартин отвернулся от Азазеля, припал к своим бумагам.
Азазель вопросительно взглянул на Люцифера. Он ничего не понимал.
– Над чем работаешь? – спросил Люцифер. – Ваш разговор был интересен, но я тоже хочу с тобой поговорить.
– Над жизнью, – отозвался Мартин. – И наш разговор не был интересен. Разве только тому, у кого слишком много времени…
Мартин внимательно посмотрел на Люцифера. Азазеля слегка обожгло от предчувствия. Люцифер не любит дерзости от смертных!
Но ничего не произошло. Люцифер не отвёл взгляда, не зашёлся в гневе, не отшутился.
– Я пришёл предложить тебе помощь, – сказал Люцифер. – То, что ты пишешь, наделает много шума. И тебе, полагаю, нужен покровитель.
– И ты решил, что можешь им быть? – Мартин откинулся на спинку резного стула, скрестил руки на груди. Теперь, когда его лицо полностью осветилось тусклой лампадкой, стало ясно, что он ещё моложе, чем показалось Азазелю вначале. – Это место уже занято.
– Я говорю о настоящем покровителе, – Люцифер не смутился, да и не дано ему было. Его черты пропадали в полумраке, оттеняя его облик привычной темнотой, – я говорю о том, что твои труды будут слишком уж страшны для тех, у кого есть власть. Ты попадёшь в опалу.
– И? – Мартин не испугался. Похоже, он слишком хорошо знал своё будущее и без Люцифера. – Это нормально. Я не боюсь. Людской ум, он, если угодно, похож на пьяного ездока: его приподнимут с одного бока, а он тотчас заваливается на другой. Всё будет понятно не так. Или не будет понято вовсе. Но молчать и не писать, не ехать – это преступно.
– Над чем вы вообще работаете? Я так и не понял, – признался Азазель, против воли входя в разговор. – И как познакомились?
– Я работаю над переводом, – Мартин взглянул на Азазеля со спокойным любопытством, – люди не говорят на латыни в бедных краях и не могут понять всего Слова, не зная языка.
– А познакомились мы, когда Мартин, будучи сам представителем креста, изволил ругать своих же, – добавил Люцифер.
– Мои? – Мартин потерял интерес к Азазелю, – мои – это братья и сестры. А не те, кто наживается на людском страхе! Те проповедники, продающие индульгенции и раскаяние, лживы – ведь всякий истинно раскаявшийся получает освобождение по воле Божьей, а не земной!
Азазель поперхнулся. Люцифер, конечно, в разные времена любил поднимать философов или поэтов к диалогу, то же ждало писателей и воителей, да и священники, попавшие в Подземное Царство (бывало и такое) нередко становились его собеседниками.
Но после смерти.
– Мне понравилась горячность и вера этого человека, – продолжил Люцифер, поднимаясь из-за стола. – С тех пор, я иногда прихожу к нему, говорю, узнаю что-нибудь из его работы, предлагаю помощь и неизменно ухожу.
– Вы мне надоели, – признался Мартин, – при всей своей доброжелательности, вам второму следует и покаяться.
– Второму? – Люцифер замер. Похоже, даже его ещё можно было удивить. Замер и Азазель. Это было превосходство в дерзости! – А кому первому?
– Даже здесь без гордыни не обходишься, да? – усмехнулся Мартин. – Нет, всё неизменно. Не предлагай мне помощи. Всякая помощь, пришедшая с тьмой, есть грех.
– Думаешь? – с сомнением спросил Люцифер.
– Верую. На том и стою!
***
– И что это было? – липкая темнота снова отдиралась неохотно, не желала выпускать из хватки Азазеля. Но он не удивился, увидев привычный кабинет Люцифера – значит, они вернулись назад. – Кто это? Что за…
– Моё развлечение, – спокойно ответил Люцифер. Он уже развалился в кресле, выйдя из темноты раньше друга. – Один из обитателей Небесного Царства.
– Богослов?
– Многослов, – отозвался Сам, – многосмысл. Откровенно говоря, я люблю иногда с ним поговорить. И не всегда прихожу в своём облике, но ему лучше о том и не знать. Ровно как лучше не знать и о том, что я однажды поспособствовал тому, чтобы его взяли в Небесное.
– Он же работает во имя Слова и Бога! – не понял Азазель.
– Радикалист, – отмахнулся Люцифер, – Небесное не шибко хотело его видеть в своих рядах упокоенных. Во-первых, боялось расспросов о том, как допускается заработок на чистоте и спасении. Во-вторых, он учил, что вечная жизнь и покой не зарабатываются и не вымаливаются, а приходят ну…как дар, как благодать. Сам понимаешь, нашим бывшим соратникам это не очень-то и нравится. А мне его жаль. Он интересный человек, смелый. В отличие от Савонаролы, помнишь Савонаролу? не фанатик, а думающий человек.
Азазель кивнул. Он помнил Савонаролу. политик, монах, и абсолютно невыносимый человек, требовавший сжечь всё, что хоть сколько-нибудь радует глаз людской. Тогда пришлось вмешаться Азазелю – фанатика повесили, а тело сожгли, чтобы успокоить беснование народа, увидевшего в Савонароле нового миссию.