— Ешь, Яна, нам надо в салон не опоздать, — говорит Данил, и я беру вилку.
***
В салоне пахнет лавандой и каким-то безумно дорогим шампунем. Мастер говорит по-немецки, Данил переводит, потому что английский они понимают хуже.
Да я от волнения и половину слов забыла.
Мы сходимся на том, что мне просто уложат волосы. Данил садится на диван, залипает в телефон, но я периодически чувствую его взгляд.
Он тоже одет в брюки и рубашку, мы потом сразу едем в театр.
Когда мастер говорит «готово», я смотрю в зеркало и ахаю. Волосы струятся по плечам шелковым водопадом — разве это я?
Ловлю в зеркале взгляд Данила. Он кажется мне тяжелым, словно пригвождает обратно к креслу. От него в груди что-то расползается.
Встаю, Данил оглядывает таким же взглядом с головы до ног. От затылка вниз по позвонку бегут мурашки, волоски на затылке встают дыбом.
— Вам нравится, герр Северофф? — спрашивает по-немецки мастер.
— Норм, — отвечает Данил, не сводя с меня глаз. Кладет руку на талию, крепко сжимает.
Мне очень хочется его обнять, прямо здесь, при всех, но он весь день слишком отстраненный. Я не делаю поспешных выводов, помню нашу ночь в Панамере.
Когда садимся в такси, чтобы ехать в театр, беру его ладонь обеими руками.
— Дань, — спрашиваю тихо, — ты снова морозишься, чтобы не сорваться, да? Я снова как-то не так на тебя действую?
Он шумно выдыхает, переплетает пальцы, с силой сдавливает.
— А ты только заметила? — говорит сипло. — Я как кровать в номере увидел, думал все, пиздец пришел нашему балету.
— Ты сумасшедший, — смеюсь и прижимаюсь носом к его гладко выбритой щеке, пахнущей Севером. — Ты же сумасшедший, Дань.
Он поворачивает голову и смотрит на меня как будто впервые видит.
— Я ебнутый, я тебе это сразу сказал, Янка.
***
Венская опера как нарисована на холсте.
Сколько раз я видела ее на фото, а теперь наяву стою перед огромным старинным зданием. Подсветка мягко выделяет каждую колонну, каждый изгиб арки, каждый лепной фрагмент.
Не могу дышать. В прямом смысле. Просто стою и смотрю перед собой.
Данил не дает мне оглядеться — берет за руку, ведет внутрь.
Там мы оказываемся перед широкой парадной лестницей с красной дорожкой, мраморными перилами и золочеными деталями. Ослепительно сверкают люстры, потолки разрисованы фресками.
Поднимаюсь по лестнице, и ноги подгибаются. Данил держит меня за талию.
— Мы не опоздали? — спрашиваю, не узнавая своего голоса.
В ответ Данил молча качает головой.
Наши места в центре балкона. Данил помогает мне сесть. Я опускаюсь в кресло, прижимая к себе клатч обеими руками. Будто пытаюсь придержать сердце, чтобы оно не выскочило из груди.
Люди в зале рассаживаются, негромко переговариваясь. Оркестровая яма начинает оживать.
Поворачиваюсь к Северу. Он как раз осматривает зал.
— Дань...
Он на меня смотрит. Поднимает бровь.
Тянусь и обнимаю его. Прижимаюсь щекой к щеке. Губами тянусь к его уху.
— Ты не представляешь, какой ты.
Он молчит.
Обнимаю сильнее. Потому что больше не могу.
— Ты лучше всех на свете, слышишь?
Данил не отвечает. Его пальцы сжимаются на моей спине, и в этот момент мне не нужно ничего. Даже балет не нужен. Только он один.
Глава 20-1
Север
Я с Янки в ахуе.
Вообще не понимаю, как можно быть такой.
Она даже дышать боится. Но меня это не бесит, наоборот. Мне это пиздец как нравится.
Меня будто током шибает от того, как она себя ведет. Очень сдержанно, не визжит, не дергает меня «Ой, Дань, посмотри!». И ничего не просит.
Такое чувство, что ее все время прикрывать надо, заслонять. В аэропорту вцепилась в рюкзак, глаза круглые. Словно я выдернул ее из привычной жизни и закинул в другую галактику. Хотя она была за границей, летала с родителями в Турцию.