Я весь день на какой-то грани. Делаю вид, что мне похер — только чтобы не сорваться. А правда в том, что я сдохнуть готов, когда вижу, как она оглядывается вокруг, как впитывает, потому что все это для нее в первый раз.
Вена, отель, опера.
Я хотел ей это показать. Но не думал, что будет так трудно сдерживаться.
Я стараюсь не смотреть на нее лишний раз. Потому что хочется. Очень.
Потому что когда она вот так восхищенно молчит, меня это заводит больше, чем все, что было раньше.
И я не могу не думать, что еще у нее может быть в первый раз.
Сука, здесь. Хотя я вез ее не для этого.
Не только для этого.
Когда поднимаемся в номер и она замирает на пороге, у меня первая мысль — разложить ее прямо здесь. На этой кровати, на этом покрывале.
Никуда не идти. Все отменить. Потому что мне плевать на этот балет, плевать на ужин. Я притащил ее в Вену, потому что хотел видеть ее рядом.
И еще я хочу с ней трахаться, только с ней.
Все остальное — прикрытие.
***
В опере я не свожу с Янки глаз. Ее сбивчивое признание, что я лучший, делает только хуже.
Теперь я еще больше ее хочу.
Гаснет свет, начинается представление, я вообще о нем не думаю.
Не отрываясь смотрю на нее.
На профиль. На плечи. На грудь. Как она поднимается и опускается, когда Янка дышит.
Как Яна чуть подается вперед, будто боится пропустить хоть что-то. На ее лице столько восторга, что я чувствую себя последним отстоем.
Я могу каждый день на выходные летать в эту Оперу. Но мне это нахер не надо. А у Янки пальцы дрожат, когда там по сцене особо рьяно скакать начинают.
И она в Венской опере впервые в жизни.
Ну ладно. Не скакать. По ходу дела я тоже разглядел и декорации, и костюмы. И согласен, что в принципе смотрится это красиво.
Мне самому было бы скучно три часа на все это смотреть, но с Янкой я даже немного подзавис.
Не понимаю, как это работает. Мне никогда раньше не нравился балет. Я и подумать не мог, что способен вот так залипнуть. Пусть и ненадолго.
Но теперь все выглядит по-другому. Потому что рядом она. Потому что я слышу музыку через нее. И смотрю ее глазами.
В какой-то момент Яна сама находит мою руку, и я с силой сжимаю пальцы. Дальше мы так и сидим, со сплетенными руками.
Когда звучат завершающие аккорды, я чувствую как она дрожит. Смотрю в ее глаза — они похожи на два озера.
Огромные. Блестящие. И влажные. Полные слез.
— Янка, ты чего? — спрашиваю в шоке.
Она берет мою руку и прижимает к щеке.
— Дань… Данечка... Ты не представляешь... Ты просто не представляешь, что сегодня для меня сделал.
И моргает. Ну пиздец.
А молчу охуевший. Потому что если скажу хоть слово — все. Меня разорвет.
Когда включается свет, я просто встаю. Беру ее за руку и веду.
Мы не говорим ничего, ни она, ни я.
Я мог сказать, что буду возить ее сюда, сколько она захочет. И везде буду возить. Но язык не слушается. Как блядь прибитый. Кажется, открою рот, и хуйню сморожу.
Поэтому мы просто выходим из Оперы, садимся в такси.
И там я ее целую
***
Янка не сопротивляется. Здесь все привычно, как в Панамере.
Одна ладонь упирается мне в грудь, вторая скользит по моей шее. Сжимает за куртку, перебирает волосы на затылке.
Ее дыхание горячее, прерывистое. Толкаюсь языком в ее рот жадно, голодно. Схожу с ума, постепенно набирая обороты. Потому что уверен — сейчас у нас будет все.
Внутри все трясется. Бросает то в жар, то в холод. Ее волосы пахнут так охуенно, что у меня мутится в голове.
Никогда я так никого не хотел. И никогда никого не боялся так испортить.
***
Еле отрываемся друг от друга, чтобы выйти из такси.
Крепко прижимаю ее к себе за талию, когда проходим через холл мимо ресепшена. Вваливаемся в лифт. И тут Яна странно морщится.