Браток поглядел с подозрением:
— Да разговариваешь и ведешь себя в последнее время совсем как мы…
— Как твои братки? — спросил Тимофей. И прикусил губу, чтобы не ухмыльнуться. Вот и дожил он до признания в самых широких братковских массах. Правда, в роли широких масс выступал один только Леха, но ширина плеч вполне компенсировала недостаток количества качеством.
Леха, набычившись, боднул его взглядом и посоветовал:
— Ты к нам, крутым, серьезней относись, браток…
— Обязательно, — немного легкомысленно пообещал Тимофей.
Леха вздохнул и сообщил:
— Несерьезный ты. И в то же время хоть ты и сэнсэй, педагог по-нашему, а все ж Интеллигентности тебе не хватает. Дюже не хватает в последнее время. Командуешь, дерешься… Нет, ты не педагог, Тимоха, ты — путевый пацан! Ты, конечно, еще до моего уровня не добрался… но где-то уже близко. Держись меня, браток. Непременно крутым станешь!
— А где-то уже близко — это означает полукрутой? — Тимофей захихикал. Волны жара поднимались от ноги. Голова слегка кружилась. — Думаю, Леха, я еще долго буду следовать этим курсом. Так что непременно стану полностью доваренным… — Он на мгновение прикрыл глаза, решив передохнуть. Когда он их открыл, Леха все еще стоял перед ним с озабоченным взглядом. Резвых облизнул губы и хрипло пробормотал: — Ты еще тут? Давай иди. И учи народные массы легкому строевому шагу.
— Тебе, по-моему, хуже стало, — с уверенностью заявил Леха.
«Хуже-то хуже, — подумал Тимофей, — но ты мне ничем не сможешь помочь. Нужен врач и антибиотики».
— Иди, — устало пробормотал он. — Командуй, браток — прапорщиком станешь…
Леха развернулся и пошел. Двигался браток уже достаточно легко и уверенно. Видимо, сотрясение мозга, полученное им, было не очень тяжелым.
Хоть один здоровый в нашей команде, подумалось Тимофею. Он сходил к крану в стене, хромая и подволакивая ногу, вдосталь напился. При повышенной температуре следовало потреблять как можно больше жидкости. Хотя ему это вряд ли поможет. Разве что местная водичка чудодейственная…
Тимофей кое-как добрался до своего места и повалился боком вниз, стараясь держать больную ногу сверху. Потом свернулся калачиком на неровном полу. Покой. До вечера он может себе позволить зыбкое подобие покоя, прерываемое импульсами горячей боли в ноге.
Располосованная щека, к его облегчению, болела гораздо меньше, чем та рана, что снизу. И не была на ощупь такой горячей, как нога. Хоть что-то приятное в его положении.
Он уже погрузился в сонное забытье, когда в голове прозвучал настырный голос Гортензии:
«Тимоха! Хочу чувствовать любовь!»
О да, конечно — уже утро, и Гортензия решила, что сейчас самое время для таких разговоров. Он покусал губу, пытаясь вообразить себе что-нибудь, близкое к любви. Телепатический вампир сверху ждал.
Мриф сразу же возникла перед его мысленным взором — прекрасная и одновременно опасная, немного настороженная, как тогда, на ступеньках перед рестораном. Тимофей зажмурился и представил, как он гладит кудряшки на ее затылке. Очень зримо представил, так, что даже кожу на кончиках пальцев защекотало…
«О-о!! — прилетело в голову со стороны Гортензии. — Любовь! Я чувствую! Я — ощущаю!»
— Тогда, может, разговоры исключим? — вяло предложил он.
И снова погрузился в полусон-полуявь. Образ Мриф, как он обнаружил, неплохо отгонял боль. И даже высокая температура под грезы о прекрасной эльфессе ощущалась не как жар, переполняющий все тело, а как последствие острого любовного томления. Кое возникло вдруг в теле Тимофея, несмотря на все его плачевное состояние.
Они довольно долго находились в таком симбиозе — Тимофей плавал в мечтах о Мриф, а драконша Гортензия в его эмоциях, ахая и охая внутри его головы от сладких ощущений. Потом его начало все сильнее и сильнее клонить в сон.
Он уснул под сердитое покрикивание Лехи. Браток, дорвавшийся до командования, орал на всю камеру, как заправский старшина:
— Становись! Равняйсь! Круго-ом!
Вслед за этим раздавалось тяжелое буханье множества ног об пол. И слегка шаркающий топот — орлы маршировали по кругу…
Все до странного напоминало пребывание на действительной армейской службе — и громкие команды, слушанные вполуха, и легкая вонь в воздухе. Правду говоря, вонь стояла очень даже крепкая, просто за дни, прожитые в камере, Тимофей к ней притерпелся. И теперь почти не замечал.
И даже боль в теле стала словно бы возвращением в те, армейские времена. Они для Тимофея были отнюдь не радужными — наверное, из-за отсутствия уступчивости в характере по молодости. Да еще из-за гонора, который он мало-помалу приобрел, занимаясь своим тюк-до у бурята Михея. Как-никак, к восемнадцати годам он привык ощущать себя сильномогучим бойцом…