Резвых лежал на спине на чем-то твердом и чувствовал, что с, ил у него больше нет. Даже на то, чтобы поднять руку и самому протереть себе глаза.
— Где мы?
— На мостовой! — Леха повозил толстыми пальцами по векам, глаза защипало еще сильней. — Считай, что мы на свободе!
— А как же эльф…
Уже теряя сознание, Тимофей услышал рядом звучный гулкий голос:
— Ты обо мне беспокоишься, человечек? — В словах звучала почти привычная насмешка, но тон был на удивление теплым.
— Вигала… — Он выдохнул это, и все уплыло.
Непривычно было просыпаться, чувствуя вокруг себя не холодное покрытие тюремного пола, а мягкость постели и дремотное тепло от толстого пышного одеяла. Тимофей некоторое время ощущал только это, не отвлекаясь на чей-то разговор, звучавший в отдалении и регистрируемый одним из уголков сознания как приглушенное нервное бормотание.
Через какое-то время, подустав от ленивого сибаритства в теплом и уютном гнездышке постели, он наконец начал различать слова. Какая-то женщина резко выговаривала:
— Я прекрасно знаю границы твоей благодарности, эльф.
«А! Никак речь идет о нашем ражем, дюжем и добром молодце Вигале», — подумал Тимофей. Не то чтобы он питал к Вигале недобрые чувства… но было почти наслаждением слушать и слышать, как кто-то ставит на место эльфа, имевшего дурную привычку всегда и во всем оказываться правым. А у простого человека, как ни крути, такое может вызывать только тайную зависть и острое чувство неполноценности. Особенно в комплекте с вечным всезнайством и недюжинной телесной мощью.
Интересно, может, у него ксенофобия? Сиречь боязнь всяких чуждых существ. Или же прелести здешнего тюремного заключения так подействовали на него, что он готов завидовать всякому, кто лучше его орудует кулаками.
Женский голос продолжал:
— Поэтому я не собираюсь оставаться здесь и подставлять тебя под…
— Ну-ну, продолжай, — почти лениво обронил голос, который мог принадлежать только Вигале.
— Под преследование гоблинов! — выпалила женщина.
И Тимофей пожалел ее. Сказать Вигале, что он должен кого-то бояться — это все равно что выйти на поле для корриды с алым плакатом на могучей груди, поперек которого написано: «Все быки — козлы». Или что-то в этом роде.
Правда, быки не умеют читать, что с некоторым запозданием припомнил Тимофей. Зато красный цвет вроде бы различают очень даже хорошо. Мысли путались, скакали с быков на Вигалу и обратно. Эльф почему-то виделся рогатым, строящим огромную «козу» собственными рогами бедному, прижавшемуся к ограждению бычку…
— Приказывая тебе оставаться здесь, — с надменной невежливостью в тоне и словах обронил эльф, — я оберегаю сам себя. Ты — источник информации обо мне и этом месте. Так что будешь сидеть здесь. Вместе со всем этим своим…
Почему-то Тимофею представилось, как эльф пренебрежительно кривится из-под своих рогов.
— Зверинцем.
Женщина возмутилась:
— Это мыслящие существа! Непонятно, как вас, эльфов, пускают во все миры — ведь вы готовы плевать на каждого, кто на вас не похож!
Тимофей с готовностью согласился. Хотя плевать — это слишком сильно сказано. Эльф скорее склонен смотреть на всех с пренебрежением.
— Ты останешься здесь! — отрубил эльф. — Хватит мне хлопот и с этим доходягой!
Это уже про него, осознал Тимофей. Но ему сейчас было не до возмущений — как бы его не называли. Он плавал исключительно в ощущениях собственного тела. О чудо, боли нигде не было. Даже нога была сейчас не горящим от боли бревном, по недоразумению приделанным к телу, а просто онемелой конечностью. Тимофей подвигал больной голенью, наслаждаясь полным отсутствием в ней каких-либо ощущений. Затем зевнул, повернулся на бок и провалился в блаженный сон.
На следующий день Тимофей сидел в постели, растолканный Лехой, — и дрожащей рукой поднимал с подноса тончайшую тарелку из цветного стекла с позолотой и синими цветами по краю. Тарелка, глубокая, как хорошая российская салатница, была доверху наполнена чьими-то жареными ножками, которые при ближайшем рассмотрении напоминали цыплячьи. Правда, говорят, что лягушачьи лапки тоже очень похожи на благородную куру, но ему сейчас было не до родословной пищи, лежавшей перед ним на тарелке. Скудость тюремного рациона в последние дни вызывала у него бредовые видения о том, как он питается живыми змеями. Ловит их и хрустит, перемалывая на зубах восхитительную упругость живого мяса.
Или таковы были последствия жара и интоксикации организма?