Часть 1
ЗАРИСОВКА!!! 18+
- Schneller! Удар приклада автомата пришелся прямо в передние зубы. Губы онемели толи от боли, толи от шока. Рот заполнила теплая жидкость с привкусом металла. Сплюнула кровавую слюну на землю. Жаркое июльское солнце помогло окровавленной массе почти мгновенно впитаться в рыхлую, изорванную немецкими снарядами почву. Провела кончиком языка по передним зубам - вроде все целы, но три подряд сильно шатаются. Губы и щека немного отошли от шока и теперь беспощадно саднили. - Ну, деФка, пОшла, пОшла, schneller! - на ломанном русском сказал фриц, и нестройная колонна, состоящая из женщин и детей, двинулась в сторону железнодорожной станции.
***
- Ба! Ты как-то говорила, что в войну умудрилась побывать сразу в двух конц лагерях. Как это? В Освенциме-то почти никто не выжил, а ты, получается, и из лагеря смерти живой вышла, и в другом, в Равенсбрюк, кажется, выжила? Как тебе удалось? Двадцатилетняя внучка, студентка журфака, усердно мяла деревянной толкушкой картошку, превращая в пюре. Клавдия Адамовна молча наблюдала за действиями Сони и упорно делала вид, что не слышала вопроса. - Бабуль, ну, как так случилось? Может, расскажешь? Я знаю, что ты не любишь вспоминать, и тем более рассказывать об этом, но может, всё-таки поделишься со мной? - Соня положила пару щедрых, с горкой, ложек пюре на тарелку, из сковородки вилкой поддела паровую котлету и полила томатной подливкой. - Ну, бабуля, ну, расскажи. - внучка поставила тарелку перед Клавдией Адамовной и принялась нарезать хлеб. - Я тебе говорила, что работаю в студенческом журнале. Сейчас мы готовим выпуск к девятому мая. Очень хочу написать рассказ-воспоминание о тебе. Ты мне поможешь, ба? Баба Клава взяла трясущимися пальцами вилку, и с присущей старости медлительностью, разломала на тарелке котлету. Соня села напротив нее, положила руки на стол и опустила на них подбородок. Клавдия Адамовна пристально посмотрела на внучку, тяжело, с грудным присвистом, судорожно вздохнула и вернула взгляд в тарелку. - Ничего хорошего о том времени мне вспоминать не приходится. Это не только больно, но и стыдно даже. - Бабулечка, - оживилась Соня, обрадованная тем, что наконец, удалось разговорить старушку. Нужно приложить массу усилий, чтобы добиться ее рассказа, - ну, ты же не виновата, что жила в годы войны. Не ты ее начала. И в том, что в концентрационный лагерь попала, тоже не виновата. Тебя фашисты насильно туда отвезли. Тебе совершенно нечего стыдиться. - Ничего ты не понимаешь, ребенок ещё совсем. Я стыжусь однажды сделанного выбора. Но если бы я тогда, голодная, истощенная не приняла своего личного решения, ни меня, ни тебя сейчас не было. Сгорела бы в печи Освенцима вместе с другими. - О каком выборе ты говоришь, ба? - Соня выпрямила спину, натянулась вся как струна. - Ладно, расскажу. Но только все по порядку. - Клавдия Адамовна отодвинула от себя опустевшую тарелку, и тщательно подобрав трясущимися пальцами все врошки со стола, отправила в рот. - Родилась я не в России, в западной Украине. В Львовской области, в предгорье Карпат есть город Трускавец. Это недалеко от границы с Польшей. Львов воевал задолго до начала Великой Отечественной войны. Советский Союз делил эту землю с Польшей. Советскими Карпаты стали только в 1939 году. В сорок первом году, когда Гитлер напал на Союз, мне, как и тебе сейчас, исполнилось всего двадцать лет. Я училась в Львовском университете. Хотела стать архитектором, строить дома. Не успела. Началась война и мне пришлось вернуться в родной город к родителям. Отца и старшего брата забрали на фронт. С войны они так и не вернулись. Трускавец оккупировали фашисты, превратили горд в свой госпиталь. Это сейчас он стал бальнеологической здравницей, а раньше там занимались солеварением. Но это неважно. Помню, летом сорок второго нас собрали на городской площади - женщин и детей. Отвели на станцию и погрузили в деревянные грузовые вагоны. Как скот. Клавдия Адамовна перевела взгляд на окно. Накрахмаленная до снежного хруста тюлевая занавеска в крупный цветочек легонько разлеталась, обдуваемая игривым ветром, пробравшимся в кухню через приоткрытую форточку. Вместе с весенней свежестью, он принес запах едва распустившихся почек и молодой, ещё не набравшей густого цвета, листвы. Весенний апрельский воздух впитал в себя все соки, пробудившейся после зимы, природы и щедро делился ими с миром. Густо распустившая на подоконнике свои кроваво-красные цветы герань, источала тонкий эфирный аромат...
***
Деревянный вагон битком набит людьми. Сесть негде, ехали стоя. Несмотря на то, что в дощатых стенах зияли довольно большие щели, быстро стало невыносимо душно. Удушливый смрад немытых, потных тел не давал дышать. Две грузные женщины, что были посильнее, умудрились выломать в углу вагона, в полу небольшой кусок доски. - Оправляться будем сюда. Не напол же мы будем нужду справлять, - сказала одна из них, - этак мы перемрем все как мухи от вони к концу пути. Пить, очень хотелось пить. Находившиеся с нами дети постоянно жаловались на голод. Плакать громко боялись. Они лишь затравленно смотрели голодными, испуганными глазами по сторонам и тихо постанывали. Никто ничем не мог им помочь. У матерей, в грудях которых, всё ещё оставалось молоко, неотрывно, жадно впившись в вялый сосок, висели дети. Поезд мчался на всех парах, изредко останавливаясь на каких-то станциях. Нас не выпускали, приоткрывали немного дверь и давали ведро воды, в котором плавала алюминиевая кружка. Пили по очереди, с жадностью глотая каждую каплю. Затем ведро отбирали и снова закрывали дверь. Спустя время нас открывали снова и ставили на пол ведро с какой-то мутной похлебкой. Мисок и ложек не давали. Ели пригоршнями, черпая безвкусную жижу ладонями прямо из ведра. - Russisches schwein, - показывали на нас стоявшие у вагонов фрицы и громко смеялись. Мы старались не обращать на них внимания. Нам просто хотелось есть. Изнуряющий постоянный голод поселился в наших изможденных долгой дорогой телах и непрерывно напоминал о себе. О голоде можно было забыть лишь на время сна. Сон стоя - это отдельная история. Дня через три в душном вагоне, несмотря на то, что к смрадным запахам все уже пообвыклись, люди начали умирать. Мы еще не приехали к месту назначения, а на тех, редких станциях, во время которых через приоткрытую дверь мы жадно втягивали в себя глотки свежего воздуха, желая надышаться до следующей остановки, ослабевшие женщины на руках передавали надзирателям трупы, которые в жару начинали быстро разлагаться. Среди покойников были и дети. Мне тогда казалось, что конца и края этому пути не будет. Что дорога никогда не закончится и мы все перемрем в этом вагоне как мухи. По ночам мне приходили мысли, что немцы нарочно заперли всех нас в этом поезде и везут так долго лишь для того, чтобы уморить всех до единого. И поезд не остановится до тех пор, пока будет жив хотя бы один человек.