- Помылась? - глядя на меня с ухмылкой поинтересовалась фрау Медель. Прикрывая руками грудь, молча киваю головой. - Ну, - постукивая тростью по ладони продолжает расспросы надзирательница, - и как тебе ощущается сегодня? - Что вы имеете в виду? - не поняла вопроса. - Сегодня ночью ты стала женщиной. И как тебе? От этого вопроса вся кровь, что есть во мне, приливает к щекам. Хочется провалиться под землю, убежать, скрыться. - Чего покраснела? - громко смеется Мендль. - Смотри, какое сокровище потеряла! Если будешь хорошо себя вести, гер Гесс пристроет тебя работать непыльное местечко. Так гер Гиммлер приказал. Понимаешь? Опускаю голову вниз и молча одеваюсь. - Прежде чем снова отвести тебя в комнату гер Гесс, я покажу тебе твое новое жилище. Это барак, куда ты каждый вечер будешь приходить спать. А утром вставать на поверку и идти работать. - Хорошо, - покорно соглашаюсь своей новой судьбе. В принципе, после того, что со мной случилось за последние несколько дней, мне уже все-равно, куда меня поселят и что со мной будут делать. Я обесчещена. Мечты на доброго, любящего мужа, рядом с которым я познаю все прелести любви, рухнули этой ночью. Мне никогда не стать невестой в белом подвенечном платье. - Ты играешь на каких-нибудь музыкальных инструментах? - загадочно шепчет мне в ухо Мендль. Вздрагиваю от её вкрадчивого шепота. Мотаю головой: - Нет. - Жаль, - разочарованно тянет надзирательница. - Очень жаль. Мы могли бы подружиться. - Вы сами играете на инструментах? - Я люблю классическую музыку, - резко обрывает она остаток пути мы идем молча. Подходим к одноэтажному зданию из красного кирпича, с боку которого висит черная табличка с надписью, сделаной белой краской: "block 10". Грязные, немытые окна снизу наполовину окрашены такой же грязной, на вид, серой краской. Грубые деревянные темно-коричневые двери открыты настежь. - Заходи! - приказывает надзирательница и я повинуюсь. Внутри темно, несмотря на то, что на улице ярко светит солнце. Сквозь тусклые, засиженые мухами стекла, тускло и безжизненно пробивается дневной свет. Здесь смердит почтитакже, как и в том адском вагоне-скотовозке, который привез нас сюда. С кривой улыбкой Мендль пристально наблюдает за моей реакцией. Похоже, ей это нравится. Еле сдерживаюсь, чтобы не зажать пальцами нос. Глаза привыкают к темноте и я, наконец, могу разглядеть внутренне убранство барака. Если это можно назвать так. В центре из того же кирпича, что и стены стоит немыслимая широкая печь. Рядом паравёдер. Вдоль стен стоят двухъярусные лежанки, с настеленой соломой. На полу тоже разбросана солома. - Вот, это твой новый дом. Займешь себе место, когда вернешься сюда после того, как с тобой пообщается гер Гесс. Гер Гиммлер уже уехал, ты ему без надобности. А ты думала после сегодняшней ночи он на тебе женится? - оглушительный гогот полковой лошади раздался по бараку. Звук противного голоса бился от стены, рекошетил и возвращался обратно, отщёлкивая в моих барабанных перепонках. - Ну, довольно, пойдем отсюда. Мне приказано отвести тебя в спальню Гесса. Мы возвращаемся в здание комендатуры. - Жди здесь, - надзирательница грубо толкает в комнату. - Можешь сесть на этот стул, он придет не скоро. Она указывает своей черной тростью на стул в белом чехле и скрывается за дверью. Вернее, с грохотом, до звона в окне, захлопывает за собой дверь. Осматриваюсь и нахожу, что комната Гесса мало чем отличается от той, где я провела сегодняшнюю ночь. Та же широкая под балдахином кровать. Белое, хлопковое, накрахмаленное постельное бельё. Стол с откидной крышкой, стул без чехла с черным кожаным сиденьем и позолоченными гвоздями. Комод и шкаф. Без изысков, но здесь есть всё необходимое для жизни. В доме моих родителей мне была отведена почти такая же комната. Я не знала как себя вести: что мне позволено, а что нельзя. Получать новые удары мне не хотелось, равно как и отправиться в газовую камеру, работу которой мне продемонстрировали вчера. Раз уж мне разрешено сесть на стул, я упала на него. Плотно придвинула спинкой к стене. Теперь я могу положить голову на стену и хоть немного подремать. Закрыла глаза и сразу же провалилась в сон без сновидений. Не знаю, сколько я проспала, сидя на стуле, но меня разбудил доносящаяся издали музка. Играл духовой оркестр. Я открыла глаза, вскочила со стула и какое-то время не могла понять, где нахожусь. Подошла к окну, чтобы посмотреть, кто там играет. Раздвинула шторку и увидела весьма необычную процессию. Впереди шла Мария Мендль, размахивая руками, подражая движениям дирижёра. Следом за ней шествовал духовой оркестр из наголо стриженых женщин в робах. За ними прижавшись друг к другу, шли пожилые и с виду, очень больные, истощенные женщины в тех же робах. У некоторых на руках были дети. Года по два и совсем младенцы. По бокам этой несчастной колонны следовали с автоматами на изготове и с рвущимися с поводка немецкие солдаты. Проводила взглядом колонну и падаю на пол, скрючившись в позе имбриона. Борюсь с приступом дурноты. Все женщин, которых сопровождали солдаты завели в блок, с газовой камерой. Под музыку их отвели на смерть. Какое издевательство! Немного погодя я справилась с собой и вернулась на стул. Через несколько минут в дверь просунулась голова Мендль. - Сидишь? А я за тобой. Я вздрогнула при ее появлении. - Не бойся. Отведу тебя в офицерскую столовую. Поешь. Ты не должна умереть с голоду раньше времени, - гоготнула Мендль и я встала со стула.