Люлі, люлі спи маленька * Мами донечка рідненька. Снів солодких ніч принесла В небі зірочка воскресла. Хай насняться тобі квіти Верболозів довгі віти, Веселкові барви літа , Колоски пшениці й жита, Рідний край,казкові миті Дні коханням оповиті. Я люблю тебе, маленька Моя донечка рідненька.
*(украинская народная колыбельная).
- Ну, все прошло, детка. Все уже прошло, ничего не болит, - ворковал мамин голос сверху. Все закончилось. Мое тело перестали сотрясать грубые толчки. Начальник лагеря замер надо мной на пару мгновений и поднялся на ноги. Я тоже встала. Он надел брюки и поправил одежду. Посмотрел на меня и со всей силой пнул меня под зад, который и без того нестерпимо горел. - А теперь пошла отсюда! Я кинулась к двери. - Мария! Мендль! - крикнул Гесс. Дверь приоткрылась и в узкую щель просунулась голова надзирательницы. - Да, гер. - Обрить, выдать робу, отвести в барак и утром отправить на работу. До слещующих распоряжений. - Слушаюсь, гер, - Мендль вытянулась струной и одно рукой взяла мена за ворот платья. Мы вышли из комендантского домика. Мои ноги тряслилсь и дрожали. Меня бил озноб. Было тяжело идти, особенно, спускаться по ступенькам. Перед входом стояла машина с откидным верхом. В ней сидел водитель. В темноте красным огонечком мелькала сигарета. По ступеням быстро сбежал Гесс и сел в машину. - Передавайте, мадам моё почтение, - угодливо крикнула ему в спину Мендль. Не оборачиваясь к ней, коммендант тронул спину тростью водителя и машина тронулась с места. В воздухе пахло гарью. Где-то в стороне стояли бетонные трубы из которых с шипением вырывалось пламя. С неба на землю посыпались крупные сероватые хлопья. Снег? Удивилась я. Как может летом посыпаться снег. Я протянула руку, чтобы поймать и разглядеть снежинку. В ладонь тут же упало то, от чего я тут же отпрянула и поспешила избавиться. Не с неба, а из трубы на землю падал липкий пепел. В горле запершило и я закашлялась. - Не привыкла еще? - усмехнулась надзирательница, - Ничего скоро ко всему привыкнешь. Трубы крематория теперь работают почти круглосуточно. Мендль отвела меня в то же здание, в котором вчера утром у меня отобрали личную одежду. Там сидел усталый, с ввалившимися глазами, похожий на скелет заключенный в полосатой пижаме. При виде вошедших он вскочил и посмотрел выжидательно на надзирательницу. - Обрить! - она толкнула меня в спину в сторону заключенного, который тут же взял со стола бритву. Так я стала лысой. - А теперь снимай с себя платье и надень это. Тебе теперь не положено платья носить. Только это. Мендль швырнула мне полосатое бесформенное, похожее на колокол платье с красным треугольноком - винкель. Из такого же материала была и косынка. - Надевай! - злобно приказала надзирательница. - Завтра твоя капо покажет твое рабочее место. Боясь разгневать фрау Мендь, я торопливо сняла с себя платье. - Панталоны тоже. Заключенным не позволяется носить нижнее белье. Сняла и панталоны. Натянула на себя полосатую робу-колокол и повязала на обритую тупым лезвием голову косынку-треугольник. - Здесь нет карманов, - обратилась я к надзирательнице. - Заключенным не положены карманы на одежде. - А куда мне тогда положить тот хлеб, который вы позволили взять с собой в столовой? - Можешь съесть его прямо сейчас. В бараке у тебя могут все отобрать капо, - поморщившись с раздражением ответила Мендль и отвернулась. Мы направились к выходу. Всю дорогу до блока я заталкивала в себя куски хлеба, пытаясь проглотить все раньше, чем я дойду до дверей барака. - Ложись туда, где найдешь свободное место, - надзирательница привычным тычком в спину затолкнула меня в знакомый блок. Вернее, барак. Дверь за ней с крепким лязгом захлопнулась. Я осмотрелась вокруг. Тусклый свет лампочки , горящей под потолком, слабо освещал помещение. Я прищурилась. Это были не кровати, нары. И все были заняты. Свободных мест не было. На каждой полке на тоненьком, хлипком матрасе лежали женщины. По две, по три на каждой. Многие уже спали, кто-то с любопытством смотрел на меня. А кто-то, особенно те, кто спал по двое, недружелюбно посматривали в мою сторону. Найти себе свободное место оказалось не такой уж простой задачей. - Ты можешь лечь с нами, - откуда-то с третьего яруса раздался чей-то молодой голос, говоривший на польском языке. - Нас всего двое, можем потесниться. Как я уже говорила, мой папа был поляк. Он с ранних лет учил меня своему языку. Это умение даже пару раз пригодилось мне, когда папа отвозил меня к своим родителям в Польшу. Я всё думала, для чего мне знать польский и немецкий языки, когда они мне пригодятся? Пригодились. В Освенциме-Биркенау. Без лишних слов, я устало вскарабкалась на третий ярус нар. - Я Олеся, - представилась двушка, по всему виду моя ровесница. - Я полька. - Я Клава, я украинка, - ответила я. - А это, - Олеся показала на крепко спящую девочку лет шести, - это Ксанка. Мы с ней из одной деревни. Ночью я присматриваю за ней. А теперь ложись спать. Здесь подъем на проверку в четыре тридцать утра. Надо успеть выспаться. Девушка свернулась калачиком и закрыла глаза. Я легла рядом, но свернуться как она не удалось. Все слишком болело. И изнутри и снаружи.