Часть 8.
Резкий пронзительный свист вырвал меня из тяжелого сна. Я попыталась подняться, но ударилась головой о деревянный потолок. Потирая ушибленное место, пыталась вспомнить: кто я, где я и как здесь оказалось. В бараке царил полумрак. Рядом кто-то копошился. Со всех сторон стекались вниз безмолвные тени. Люди-тени. Приговоренные к смерти. Не газовая камера, так тяжелый труд, голод, дубинка надзирательницы, челюсть злобной овчарки, обученной разрывать людей, автоматная очередь - все это ждет здесь на каждом шагу и всё это непременно приводит к смерти. - Клава, вставай. На проверку пора. Если не явишься, сначало капо стащит тебя вниз, затем надзирательницы забьют палками. А потом твой пепел вылетит в трубу. Только сейчас, я смогла сориентироваться в пространстве. Сон отступил и я поняла, что все произошедшее со мной в последние дни не кошмар, а реальность. Мне все это не приснилось. - Ксанка, просыпайся, пора, - Олеся тормошила за плечо девочку. Та никак не хотела просыпаться. - Ксанка, пора вставать. Девочка сонно потянулась, приоткрыла глаза, по всему виду собираясь встать, а вместо этого отвернулась на другой бок и подложила ладошки под щёки. - Ксанка! - строго прикрикнула Олеся. - Ну, встаю, встаю, - сонно пробормотала девочка и достала из-под тонкого, грязного матраса, набитого соломой деревянные башмаки. Они ей были не по размеру, слишком велики для ребенка. По детски-неуклюже Ксанка натянула обувь на костлявые ноги и осторожно спустилась вниз. - Теперь ты спускайся, - кивнула мне в сторону спуска Олеся, - только осторожно. С непривычки здесь можно легко упасть. Я спущусь за тобой. Спустила одну ногу вниз, нащупала брус. Тело непослушно двигалось, местами ныло, давая знать о вчерашних и позавчерашних побоях. Спустилась вслед за Ксанкой и дождалась Олесю. - Мне так хочется в туалет. Где здесь можно оправиться? - За место в туалетной дырке нужно еще побороться. Не успеешь до проверки, ждать следующей возможности придется часа два, а то и больше. Стоять два часа на жаре, пусть даже и предрассветной, слушать как выкрикивают пятизначные номера - так себе удовольствие. Рядом со мной стояли тела, которые сложно назвать людьми. Это были скелеты. Живые мёртвые. Все источали зловоние, будто начали разлагаться ещё при жизни. Скоро и я стану такой как они. А я не хочу. Я очень люблю жить! После нудной поверки все пошли на завтрак. Если его можно так было назвать. Моя капо, помощница надзирательниц, кстати, тоже украинка, как и я, грубо сунула мне в руки оловянные миску, ложку и кружку. - На держи, теперь это твоё. Смотри, не потеряй. Другого не дадут. Придется выменивать на сигареты или хлеб у других. Меня зовут Мария и я твоя капо. Ты должна меня слушаться беспрекословно, если тебе дорога жизнь. Это тебе не с начальником лагеря в постели кувыркаться. Мария злобно хихикнула, давая понять, что в курсе того, что со мной вчера делал гер Гесс. - Спасибо, - поблагодарила я, принимая посуду из ее рук. - Постараюсь. - Вот и хорошо. Вставай в очередь. Позавтракаешь и я отведу тебя на твоё рабочее место. Я оглядела очередь. Длинная вереница тихих, молчаливых женщин стояла друг за другом, ожидая пока им нальют в кружку кофе и сунут в протянутую руку кусочек тёмного хлеба. - Клава, иди к нам, мы тебе место заняли, - Олеся негромко окликнула и помахала рукой. Стоявшие позади нее женщины недовольно заворчали, зло поглядывая в мою сторону. Я решила не обращать на них внимания и встала рядом с Олесей, которая держала за руку Ксанку. - Куда тебя отведут работать? - тихо спросила Олеся. - Еще не знаю, - я пожала плечами. - Я работаю в прачечной. Стираю белье офицерам и надзирателям. Ксанка не работает. Она весь день прячется в бараке. И только к вечеру выходит на ужин. - Почему? - Ты что, не понимаешь? - Олеся удивленно вскинула брови. - Она же ребенок. Детей здесь не держат. Их сразу отводят вместе со стариками в газовую камеру, а потом в крематорий. Я посмотрела на равнодушно потирающую сонные глаза Ксанку. Она выглядела равнодушной. Будто, то, что мне сейчас сказала Олеся её не касается. - Тогда почему она здесь? - У Ксанки есть здесь свой покровитель. Немецкий офицер. Он спас ее и продолжает оберегать. Именно благодаря ему капо еще не выдали ее руководству. И надзирательницы делают вид, что не замечают её существования. Днем она сидит на лежанках, играет. Делает из саломы себе куклы, а вечером идет ужинать вместе со всеми. На ночь она ложится рядом со мной. Иногда, раз в несколько дней к Ксанку навещает офицер и приносит ей шоколад, хлеб и даже колбасу. Большую часть этих подарков у нее отбирает капо. Поэтому она не выдает девочку. - А где же её родители? - я еще раз посмотрела на Ксанку, она уже не выглядела равнодушной, с жадностью вслушивалась в наш разговор. При слове родители она оживилась и ждала что ответит Олеся. Заметив настороженное внимание ребенка, Олеся наклонилась к моему уху и прошептала: - Родители давно вылетели через трубу крематория. Задолго до того, как в лагере появилась сама Ксанка. - Но как? - чуть громче, чем мне хотелось воскликнула я. - Молчать! Не разговаривать! - плеть надзирательницы прошлась по моему предплечью. Олеся прикрыла спиной Ксанку и покорно опустила голову. Рука загорелась огнем, место удара пульсировало и причиняло боль. Я потерла руку и взглянула на надзирательницу. - Что смотришь? Добавки захотела? - она замахнулась снова. Я опустила глаза и склонила голову вниз. Так ведут себя напроказившие собаки. Мне еще хвоста не хватало, чтобы поджать его и униженно повилять кончиком. Терять человеческое достоинство очень неприятно и больно. Но есть ли у меня выбор? Есть ли выбор у всех нас, кто теперь носит полосатые робы? Я заставила себя перестать думать об этом. Тем временем подошла наша очередь. В мою кружку плеснули бурую жидкость. Кофе не пах кофе и на вкус не был им. Такое ощущение, что кто-то кинул горсть земли в кипяток, сказал, что это кофе и все поверили. Кусок хлеба тоже разительно отличался о того, который выпекала моя бабушка, и того, что мы покупали с мамой в ближайшей булочной. Мы отошли от раздатчицы в сторону, чтобы не мешать. Присели прямо на землю неподалеку от нашего блока. - Ешь, другого не дадут, - шепнула мне Олеся. Не решаясь притронуться к жидкой бурде и темному куску