тарелку с широкого блюда и открыла сложенные пополам, истекающие сливочным маслом, посыпанные внутри сахаром блинчики. - Ммм... - сглотнула слюну Сонечка. - Ты самая лучшая бабушка на свете. - Погоди, сейчас сметану достану, - бабушка зашаркала в сторону холодильника. - Я бы и сама достала, не суетись, ба. - Ты у меня в гостях, так что не командуй, - оборвала её Клавдия Адамовна, захлопнув дверцу холодильника. - Намазывай, - поставила банку магазинной сметаны перед внучкой. - Рассказывай, как у тебя дела. Бабушка села напротив внучки и подперла рукой подбородок. Приготовилась слушать. - А ты сама почему не ешь? - прикрывая набитый рот ладонью спросила Соня. - Ай, - раздраженно махнула рукой Клавдия, - я пока готовила, запахов нанюхалась так, что уже сыта стала. Захочу поем - не обращай на меня внимания. - Бабуля, а ты мне фотографию дашь? - Ты опять про статью свою? - недовольно нахмурила брови бабушка. - Ну, да, - беззаботно жуя блинчик, подтвердила Сонечка, - мне нужна будет твоя фотография тех времен. - Так у меня нет военных фотографий. В освенциме заключенных лишь ради забавы немцы фотографировали. И то либо перед смертью, либо во время издевательств. А доктор Менделе во время опытов своих зверских. А таких как я фотографировали мало. А если и делали фотографии, то потом уж не бегали за нами, чтоб отдать фотокарточку. Да и как я выглядела тогда? Скелет в полосатом платье-колокол. - Я не про это. После войны ты же делала фотографии? - Осенью сорок пятого делала. Как раз с дедом твоим свадьбу играть собирались. Зашли в фотоателье и щелкались. Вдвоем и по отдельности. Правда, я тогда уже отъелась немного. Уже мясом обросла. На человека стала похожа. Вот тогда только и согласилась сделать фотокарточку. Чтоб не выглядеть мумией из Равенсбрюка. Я ж освобождение свое уже в Равенсбрюке встретила. - Можешь ту фотографию, где ты одна дать? Пожалуйста. Клавдия Адамовна молча встала из-за стола и шаркающей тяжелой поступью отправилась в комнату. Достала из шкафа старенький потертый семейный фотоальбом, где хранила историю всей своей жизни и трясущимися руками положила перед собой на кухонный стол. Последние два года Клаву мучил тремор рук. Старые услужливые пальцы отказывались слушаться и совершать мелкие захватывающие движения. Например, нитку в игоку вставить уже не получалось. А вот венчиком бличики взбить, это все еще было по силам. Развернула альбом, поилистала толстые картонные страницы, обтянутые брхатом и нашла нужную карточку. - Держи, - протянула Сонечке фото. Внучка поспешно вытерла залоснившиеся от блинов руки салфеткой и взяла фотокарточку. Оттуда, из далекого прошлого, с черно-белого, пожелтевшего со времени фото на Соню смотрела суровым взглядом девушка примерно ее лет. Светло-русые волосы туго собраны назад. Лишь несколько выбившихся непослушных прядей завивались поверх лба и возле ушей. Уши без сережек. Первые золотые серьги дедушка подарил бабушке на ее тридцатилетие. Эту историю Софья помнила с детства. Дед сам хвастался тем важным семейным событием. Тогда же бабушка и проколола уши. У соседки-медсестры. Иголкой от стеклянного шприца. По этому поводу даже стол накрыли. Хотели похвалиться бабушкиной красотой. Припухлые губы без улыбки. Тонкий, идеально прямой нос, с чуть вздернутым игривым кончиком. Ровные узкие скулы, острый подбородок. И никакой суровостью невозможно скрыть прелестные ямочки на щеках. Соня с детства помнит эти ямочки. У нее самой такие же. Как раз от бабушки достались. - У тебя ямочки, и у меня ямочки. В голове далеким эхом возник ее собственный детский голос. Тогда она стоя лицом к лицу к бабуле маленьким пальчиком трогала ямочки на бабушкиных щеках и на своих. Серые, невозможно пронзительные мендалевидные глаза. Их цвет даже черно-белое фото не испортит. Того же цвета глаза и у Сони. - Ба, а я ведь, на тебя в молодости очень похожа. Ну, прямо копия. Взгляни! - Софья протянула фотографию бабушке. Та не взяла. - А чего мне смотреть? Я и так все вижу. Смотрю на тебя, и будто в зеркало своей молодости смотрюсь. - Так вот в кого я такая красивая, - рассмеялась Сонечка. - Спасибо, что своей красотой поделилась. Домой Софья решила возвращаться пешком. Всего-то пятнадцать минут ходьбы. Как же не любит бабушка делиться своим прошлым. В кармане джинсов завибрировал телефон. Соня достала смартфон и посмотрела на экран: "Кирил Ильин". Кирилл - редактор университетского журнала в котором работала Софья. Именно для него сейчас писалась статья об истории бабушки, пережившей два концлагеря. Ильин в этом году выпускается из универа. Сдает диплом и полномочия главного редактора. Это будет его последний выпуск и естественно, хочет, чтобы выпуск был не просто идеальным, а самым лучшим. - Привет, Кирилл, - поморщившись Соня ответила на звонок. - Привет, - голос Ильина больше походил на шипение удава, чем на дружеское приветствие. - Как продвигается твоя работа над статьёй? - Все хорошо. Сдам в срок. - Это само собой разумеющееся. До меня дошли слухи, что твоя бабушка была не только узницей концлагерей. Она еще и в тамошнем борделе подрабатывала. И ты пишешь именно об этом? - Во-первых, - едва подавила вспышку гнева Софья, - она делала это не по доброй воле, а по принуждению. Во-вторых, она не на увеселительной прогулке с фашистами была, её заставляли обслуживать заключенных по два часа в день. С восьми вечера до десяти. И ей это, поверь, очень не нравилось. Но, согласись, это лучше, чем вылететь в печную трубу в виде пепла. - Гм... - не смог подобрать слов Кирилл и пока искал что сказать, деловито откашлялся. - Ты думаешь, твоя бабушка хочет, чтобы статья о лагерных борделях с ее участием была опубликована? - Естесственно, бабушка не в восторге от этого. Она вообще не любит вспоменать о концлагере. Не самое лучшее место для молодой девушки, верно? Мне из нее чуть ли не клещами нужно информацию вытягивать. - Может, тогда лучше не стоит мучить твою бабушку и просто написать статью об ужасах Освенцима? - осторожно предложил Ильин. - А то, что пережила бабушка, разве не ужас? Разве это не достойно освещения? - Соню одолевал гнев, приходилось сдерживаться, чтобы не накричать на Идеального Ильина носящегося с идеальным последним выпуском журнала. - Послушай, - примирительным тоном начал Кирилл, - я не очень уверен, что люди захотят об этом знать. Большинство вообще даже не подозревают о том, что бордели существовали на фабриках смерти. Это как-то не вяжется с общей картиной. - А разве работа журналиста не заключается в том, чтобы освещать все реалии жизни, какими бы суровыми, мерзкими и жестокими они были? - напомнила о смысле журналистики Софья. - Милая Соня. - Назидательно начал Ильин. - Всё это так. Но ты подумай сама о тех женщинах, которым пришлось работать в борделях по принуждению. Они сами хотели бы, чтобы о них вот в таком свете рассказали? Не как о жертвах, а как о предатавительницах первой древнейшей профессии? - Не смей. Называть. Их так. Они тоже. Жертвы. - Хорошо. Жертвы. Кроме всего прочего, подумай, понравится ли твоя статья нашему декану? Вдруг, мы выпустим номер журнала и статья ему придется не по вкусу? - вкардчиво заметил Кирилл. - Так ты переживаешь за свой последний выпуск?! - догадалась Соня. - Ты решил, что моя статья о лагерных борделях испортит твой идеальный, самый лучший выпуск журнала?! Ты лучше прямо скажи: ты вообще не собираешься включать в номер мою статью? - Пиши. Я потом посмотрю, что из этого получится. Ильин оборвал разговор и отключился.