***
Внутри деревянного строения стояла невыносимая вонь. Тошнотворная. Если бы в моём желудке что-нибудь было, то оно непременно попросилось бы наружу. Люди, которым довелось не так долго ехать, как нам везли с собой еду в чемоданах. И здесь, содержимое багажа, похороненное под грудой других чемоданов, неизменно начинало портиться и гнить, источая немыслимое зловоние. Работницы, молодые девушки, как и я, просто не успевали разбирать эти чемоданы, узлы и тюки. Так много прибывало ежедневно народу, что сверх тех, что было недоразобрано вчера, наваливались новые. Та еда, которая еще не окончательно испортилась, которую можно было бы украдкой съесть, непременно ообиралась капо, или надзирателями. Если тебя увидят с едой, или прячущей пищу в одежду - незамедлительно расстреляют. Вот и приходилось выбирать между утолением голода и жизнью. Я выбрала жизнь. Но постоянно ноющий желудок, не желающий мириться с отсутствием пищи не желал мириться с этим. Поэтому время от времени мне удавалось проглотить целиком, почти не испортившееся, вареное яйцо, или сухую корку хлеба. Вареная курица чаще попадалась уже почерневшей. Съесть её было равносильно самоубийству. Хорошие, красивые, дорогие вещи складывали в отдельную коробку и относили на склад, где отоваривались сами надзирательницы и капо, а также там производилась обработка дезинфицирующим средством и отправлялась в Германию. Те вагоны, что привозили сюда растеряных, ничего не понимающих людей, увозили из лагеря в Германию вещи тех, кого здесь отправили в газовую камеру, или работать. Кроме вещей здесь можно было найти драгоценности. В чемоданах они часто встречались. Найденное золото тут же отдавалось надзирательницам. Специальный работник, тоже из узников, делал опись и складывал в коробки. Это тоже вывозилось отсюда коробками. Работа не прекращалась ни на минуту. Нижнее белье, чулки, галстуки, брюки, платья, пальто, отрезы дорогих тканей, туфли, перчатки и шляпки - всё тщательно отсортировывалось и относилось в "магазин". То, что было похуже шло на одежду для заключенных. Так вот откуда было то платье, что мне пришлось носить в первые дни в Освенциме! От немыслимого обилия чемоданов, вещей и неимоверной вони кружилась голова. Я задыхалась, хотелось выйти на улицу, сделать хотя бы один глоток свежего воздуха. Рядом со мной трудилась, проворно перебирая скарб, молчаливая девушка. Худая, обритая, с пробивающимся отростающим пушком рыжих волос. Нос у нее был в таких же рыжих канапушках. Черные как врыло ворона глаза ввалились. Ресниц не было видно. - Как вы тут работаете и не задыхаетесь? Здесь невозможно находиться, - шепнула я, когда она рядом со мной открыла очередной чемодан. - Терпи, - почти беззвучно, косясь на стоящую рядом капо, ответила девушка, - ты потом привыкнешь и перестанешь обращать внимание не запах. - Разве можно к такому привыкнуть? - Тише, ты привыкнешь. Девушка оттащила чемодан в противоположную сторону и в два счета отсортировала все содержимое. Больше в тот день она ко мне не приближалась. Мне так и не удалось с ней познакомиться. Онатвыглядела такой запуганной, что даже боялась разговаривать. Время от времени я косилась в ее сторону. - Чего пялишься? - дубинка надзирательницы просвистела над моей головой и упала прямо на спину. Я услышала как захрустел мой позвоночник. В ожидании следующего удара, я прикрыла руками голову. - Быстрее работай, пошевеливайся. Второго удара не последовало. Но и первого было более, чем достаточно. Когда закончился мой первый день в Канаде, я не чувствовала ни рук, ни ног, ни спины. Ушибленное место давало о себе знать при каждом движении. Нас выстроили на плацу, пересчитали и отпустили по баракам. В это же время принесли ужин. Как и утром, я пристроилась в очерди рядом с Олесей и Ксанкой. - Тебе понравилось работа в Канаде? - Это ужасное место, - поделилась я. Глаза Олеси округлились: - Ты что? Канада считается самой легкой, самой лучшей работой. Все мечтают попасть туда работать. - Там стоит такая вонь, - я решительно не понимала, как можно хотеть там работать. - Глупая, - покачала головой Олеся, - когда придут холода, ты поймешь, что там работать теплее. И не так тяжело. Многие женщины ходят работать на штольню, наравне с мужчинами. И еще там украдкой можно перехватить немного еды... И... Олеся осмотрелась по сторонам, склонилась к моему уху и прошептала: - Оттуда на себе можно незаметно вынести вещи и выменять на хлеб. А еще девочки из Канады умудряются припрятать золотые украшения. И тогда их можно будет выменять у капо на шоколад, хлеб и даже кусочек колбасы! Но это, при условии, что тебя не поймают. Мы молча переглянулись и больше в тот день не заговаривали на эту тему. Я поняла, что мне нужно просто освоиться здесь, чтобы понять смысл лагерного существования. Я ещё не была знакома со всеми ужасами концлагеря. Хотя, мне и пришлось столкнуться с самым главным ужасом Освенцима в первый же день, благодаря Гиммлеру. Когда он прислонил мое лицо к оконцу газовой камеры. На ужин дали коричневую, мутную жижу с маленьким кусочком темного хлеба. На нее просто смотреть было страшно, не то что есть. Но все, получившие свою порцию женщины, с жадностью съедали эту жидкость. Глядя на них, я тоже решила попробовать. Проглатывая каждую ложку, я задерживала дыхание, чтобы не чувствовать ни вкуса, ни запаха этого подобия еды. На дне миски я нашла пару кусочков картофельной кожуры. Псевдо-суп быстро закончился, а чувство голода так и не было утолено. Раздался пронзительный свисток, извещавший "отбой". Люди-тени, женщины-призраки разошлись по баракам. Я легла, как и прошлой ночью рядом с Олесей и маленькой Ксанкой. Вместо подушки я сняла с себя деревянные башмаки и положила под тощий матрас с истертой в труху соломой. Олеся сделала тоже самое. Девушка повернулась ко мне лицом, свернулась калачиком, молитвенно сложила ладони и положила их под щёку. - У тебя был жених до войны? - тихим шепотом спросила Олеся. - Нет. Я училась в институте, мне не до женихов было. - Сколько тебе лет? - Двадцать. - Как и мне, - протяжно вздохнула Олеся. - А вот у меня был жених. Зимой посватался. Свадьбу на сентябрь назначили. А потом пришла война и жениха застрелили немцы. Так и не пришлось надеть мне свадебное платье. В начале весны всех женщин нашей деревни, человек триста согнали на площади и повели сюда. - Нас тоже всех на площадь согнали. А один немец мою бабушку в упор расстреляли, - при воспоминании об этом волна горя снова накатила на меня. Последние дни я старалась не думать об этом, слишком больно было. Слишком велика утрата. Но в этом лагере царило одно большое горе. И все, что произошло со мной с того момента, как нас как стадо животных собрали в кучу на площади, можно охарактеризовать сплошным немыслимым горем. - А потом нас в вагоны-скотовозки погрузили и привезли сюда. - Нас никто не вез, - продолжила свой рассказ Олеся. - Мы шли пешком. Несколько дней. Вели под конвоем с автоматами и овчарками. Тех, кто не мог от усталости уже идти, пристреливали на месте. В дороге не кормили. Многи