ка. Худая, обритая, с пробивающимся отростающим пушком рыжих волос. Нос у нее был в таких же рыжих канапушках. Черные как врыло ворона глаза ввалились. Ресниц не было видно. - Как вы тут работаете и не задыхаетесь? Здесь невозможно находиться, - шепнула я, когда она рядом со мной открыла очередной чемодан. - Терпи, - почти беззвучно, косясь на стоящую рядом капо, ответила девушка, - ты потом привыкнешь и перестанешь обращать внимание не запах. - Разве можно к такому привыкнуть? - Тише, ты привыкнешь. Девушка оттащила чемодан в противоположную сторону и в два счета отсортировала все содержимое. Больше в тот день она ко мне не приближалась. Мне так и не удалось с ней познакомиться. Онатвыглядела такой запуганной, что даже боялась разговаривать. Время от времени я косилась в ее сторону. - Чего пялишься? - дубинка надзирательницы просвистела над моей головой и упала прямо на спину. Я услышала как захрустел мой позвоночник. В ожидании следующего удара, я прикрыла руками голову. - Быстрее работай, пошевеливайся. Второго удара не последовало. Но и первого было более, чем достаточно. Когда закончился мой первый день в Канаде, я не чувствовала ни рук, ни ног, ни спины. Ушибленное место давало о себе знать при каждом движении. Нас выстроили на плацу, пересчитали и отпустили по баракам. В это же время принесли ужин. Как и утром, я пристроилась в очерди рядом с Олесей и Ксанкой. - Тебе понравилось работа в Канаде? - Это ужасное место, - поделилась я. Глаза Олеси округлились: - Ты что? Канада считается самой легкой, самой лучшей работой. Все мечтают попасть туда работать. - Там стоит такая вонь, - я решительно не понимала, как можно хотеть там работать. - Глупая, - покачала головой Олеся, - когда придут холода, ты поймешь, что там работать теплее. И не так тяжело. Многие женщины ходят работать на штольню, наравне с мужчинами. И еще там украдкой можно перехватить немного еды... И... Олеся осмотрелась по сторонам, склонилась к моему уху и прошептала: - Оттуда на себе можно незаметно вынести вещи и выменять на хлеб. А еще девочки из Канады умудряются припрятать золотые украшения. И тогда их можно будет выменять у капо на шоколад, хлеб и даже кусочек колбасы! Но это, при условии, что тебя не поймают. Мы молча переглянулись и больше в тот день не заговаривали на эту тему. Я поняла, что мне нужно просто освоиться здесь, чтобы понять смысл лагерного существования. Я ещё не была знакома со всеми ужасами концлагеря. Хотя, мне и пришлось столкнуться с самым главным ужасом Освенцима в первый же день, благодаря Гиммлеру. Когда он прислонил мое лицо к оконцу газовой камеры. На ужин дали коричневую, мутную жижу с маленьким кусочком темного хлеба. На нее просто смотреть было страшно, не то что есть. Но все, получившие свою порцию женщины, с жадностью съедали эту жидкость. Глядя на них, я тоже решила попробовать. Проглатывая каждую ложку, я задерживала дыхание, чтобы не чувствовать ни вкуса, ни запаха этого подобия еды. На дне миски я нашла пару кусочков картофельной кожуры. Псевдо-суп быстро закончился, а чувство голода так и не было утолено. Раздался пронзительный свисток, извещавший "отбой". Люди-тени, женщины-призраки разошлись по баракам. Я легла, как и прошлой ночью рядом с Олесей и маленькой Ксанкой. Вместо подушки я сняла с себя деревянные башмаки и положила под тощий матрас с истертой в труху соломой. Олеся сделала тоже самое. Девушка повернулась ко мне лицом, свернулась калачиком, молитвенно сложила ладони и положила их под щёку. - У тебя был жених до войны? - тихим шепотом спросила Олеся. - Нет. Я училась в институте, мне не до женихов было. - Сколько тебе лет? - Двадцать. - Как и мне, - протяжно вздохнула Олеся. - А вот у меня был жених. Зимой посватался. Свадьбу на сентябрь назначили. А потом пришла война и жениха застрелили немцы. Так и не пришлось надеть мне свадебное платье. В начале весны всех женщин нашей деревни, человек триста согнали на площади и повели сюда. - Нас тоже всех на площадь согнали. А один немец мою бабушку в упор расстреляли, - при воспоминании об этом волна горя снова накатила на меня. Последние дни я старалась не думать об этом, слишком больно было. Слишком велика утрата. Но в этом лагере царило одно большое горе. И все, что произошло со мной с того момента, как нас как стадо животных собрали в кучу на площади, можно охарактеризовать сплошным немыслимым горем. - А потом нас в вагоны-скотовозки погрузили и привезли сюда. - Нас никто не вез, - продолжила свой рассказ Олеся. - Мы шли пешком. Несколько дней. Вели под конвоем с автоматами и овчарками. Тех, кто не мог от усталости уже идти, пристреливали на месте. В дороге не кормили. Многие женщины припадали к редким лужам, чтобы утолить нестерпимую жажду. В них тоже стреляли, но многие успевали встать. У них потом болели животы. Нам не разрешали даже останавливаться, чтобы сходить в туалет. Ночевали в поле. Спали прямо на земле, прижавшись друг к другу. Когда мы дошли до деревни Бобрек, здесь рядом, всего несколько километров, на землю уже опустилась ночь. Устали не только мы, но и наши конвоиры. На окраине деревушки стоит большой дом. Без хозяев. По нему видно, что жили здесь зажиточные люди. Но немцы их либо прогнали, либо застрелили, либо отправили сюда, в Биркенау. Наши надзиратели были настолько уставшими, что решили заночевать в этом доме. Нас согнали всех в две смежных комнаты и заперли на ночь. Моя односельчанка Мария спрятала Ксанку в шкафу и заперла в нем. - Значит, Ксанка тебе не дочь и не сестра? Я думала, что ты просто не хочешь признаваться в этом. - Нет, не сестра, - покачала головой Олеся и посмотрела в сторону мирно посапывающей девочки. - Но ей очень повезло. Ее мать, Мария, очень ослабла в дороге. Еле передвигала ноги. Другие женщины почти внесли ее на руках в Освенцим. И доктор Менгеле, Ангел Смерти, отправил ее направо. Мы, было решили, что тех, кто стар и слаб отправят на работу полегче. А оказывается, что всем им приготовлена была газовая камера. Ксанка до сих пор не знает, что сталось с ее матерью. Последние слова Олеся произнесла особенно тихо, опасаясь, что услышит девочка. - А через три недели один немецкий офицер привел Ксанку за руку. Как она рассказывала, мать спрятала ее в шкафу и закрыла на найденный на полу ключ. Приказала сидеть тихо. Когда всех увели и стало тихо, в комнату вошел молодой немецкий офицер. Он перепроверял, не остался ли кто-нибудь из заключенных. Одним рывком он открыл дверцу шкафа и обнаружил спрятанного в нем ребенка. Ксанка улыбнулась ему. Он улыбнулся в ответ. Достал из кармана шоколад и дал ей. Потом приложил палец к губам и сказал "Шшшш". Так он берег ее от лагеря. Каждый день приходил и приносил еду, играл с ней. Через некоторое время, в доме стали ночевать будущие узники чаще и чаще. Скрывать Ксанку, которую могли в любой момент обнаружить и отправить в лагерную печь. Поэтому офицер, спустя три недели, привел Ксанку в лагерь сам. По счастью, ее не видел доктор Менгеле. Ей набили татуировку с номером, как взрослому человеку, вымыли в душе и привели в барак. Так, она остается живой. Если ее обнаружит лагерное начальство, или доктор... То она присоединится к участи матери. Поэтому мы прячем девочку здесь. А капо молчит и не сдает ребенка надзирателям, потому что раз в день, каждая из нас по очереди отдает ей свой пай хлеба. - Получается, не все немцы звери? Есть среди них люди? - Не все. Этот ребенка пожалел, хотя я сама видела, как он одного заключенного ногами до смерти. А ребенку, видишь, жизнь спасает. Он приходит раз в три дня. Приносит ей еду. Уводит куда-то за бараки. Видимо, для того, чтобы при нем Ксанка его гостинцы съедала. Боится, узницы отберут. - Странно. Одного убивает, другого спасает. - Вся эта история не укладывалась в голове. - Покажешь мне этого офицера? - Когда придет - покажу. Но он чаще всего днем приходит, когда всех уводят раотать. Редко, когда вечером появляется. - Молчать всем! - капо неслышно подкралась к нашим нарам и стукнула по ним дубинкой. - Всем спать! Получить второй раз за день дубинкой мне вовсе не хотелось. Я отвернулась от Олеси на другой бок. Свет в блоке выключили и я забылась тяжелым сном, в которм немец снова стреляет в живот моей бабушки, а следом мой живот принимает в себя сапог Гиммлера. И всюду кровь, кровь, кровь. И крики женщин, задыхающихся от газа в закрытой камере, из которой не выбраться, не спрятаться, не скрыться. Не спастись.