Часть 11.
- Матка, матка! Детский голос вырвал меня из тяжелого сна. Это Ксанка. Ей что-то снится. Ребенок дергает руками и ногами, то сворачивается калачиком, то начинает сучить ногами, будто бежит. Нам достается обеим - мне и Олесе. Удары детских кулачков летят в голову и живот. Олеся лежит рядом с Ксанкой, ей достается больше. Не выдиржав детского ночного кошмара, Олеся обнимает девочку и прижимает к себе: - Шшш.... Шшш... Все хорошо, дитятко, все хорошо. Это просто сон. Но девочка не просыпется, вскрикивает и отбивается кулачками: - Не надо, не надо! - Надо ее разбудить, иначе она весь блок перебудит, - шепчу я и трясу Ксанку за плечо. Ребенок открыл глаза, непонимающе посмотрел на меня и Олесю. - Тебе плохой сон снился, ты кричала, - шепотом пояснила Олеся. Снизу с силой пнули нашу лежанку, давая понять, что мы мешаем спать. - Спи, - шикнула я и легла на другой бок. За спиной ещё с минуту повозились Олеся с Ксанкой и затихли. До рассвета оставалось время, но я так и не смогла больше сомкнуть глаз. В мыслях крутилась история Олеси. У нее был жених с которым собирались пожениться. Немцы нарушили все их планы на жизнь. Теперь у этой девушки нет жениха. Вместо него появился неотступно преследующий страх перед газовой камерой, печью, злобной овчаркой, дулом автомата, сапог надзирательницы, плеть и дубинка. А еще тяжелый кулак, изнуряющая работа и постоянный голод. Как много Германия дала в обмен на счастливую жизнь. А у меня не было никакого жениха. Была учеба и грандиозные планы на будущее. Все это испарилось в один день, словно призрачный сон. Взамен немцы дали стыд и бесчестие и совершенно непонятные перспективы в будущем. Я даже не была уверена в завтрашем дне и вообще, выберусь ли я когда-нибудь живой отсюда. Этими мыслями я поделилась с Олесей после утренней проверки, когда мы стояли в очереди за жижей в виде кофе и кусочком хлеба. - Ты не одна такая, - опустив глаза сказала подруга. - Тебе еще повезло. Ты досталась лагерному начальству и тебя кроме них никто больше пока не трогал. Другим повезло меньше. Когда лагерные солдаты напиваются, они врываются посреди ночи в барак и ищут девушек посимпатичней. Сдергивают бедняжек с настилов и уводят с собой. За ширму, в комнату капо. И там насилуют. Если обнаруживается, что девушка девственница, они считают это большой удачей. Тогда они зовут своих друзей и те развлекаются с бедной девушкой вместе. Все это ужасно. Бедняжки потом долго не могут в себя прийти. А утром их, после всего случившегося, выгоняют на работу. Некоторые не выдерживают такого позора. Не могут смириться с случившимся. Я видела одну девушку, которая наутро, во время проверки бросилась на колючую проволоку. Ту, что находится под сильным напряжением. Смерть ее была мучительной. Так, что считай, что тебе повезло. - Это ужасно. Я не могла поверить в реальность происходящего, казалось, что все это дурной сон, который должен закончиться, как только я открою глаза. Но он на заканчивался. - С тобой они тоже это сделали? - Нет, - Олеся отрицательно покачала головой. - Пока везло. Меня ещё не трогали. Я очень боюсь этого дня, когда они стащат и меня с лежанки. Я хранила свою невинность для своего мужа... Сказав это, она сгорбилась, обвила плечи руками, вздрогнула и было видно, что она борется с собой, чтобы не заплакать. Наша очередь подошла и мы протянули раздатчице оловянные кружки, в которые тут же плеснули черную жижу. Олеся тряхнула головой, отгоняя от себя страшные мысли, выпрямила спину и взяв Ксанку за руку, отошла в сторонку. - Мне сегодня снилась мама, - тихо призналась девочка, - с ней был немецкий офицер, который привел меня в лагерь. Он повел ее в страшную комнату и закрыл там. Олеся погладила ее по голове и прижала к себе. - Это был сон, забудь о нем. - Когда уже моя мама за мной придет? Разве ей никто не сказал, что я тоже здесь? Я ее жду, жду, а она все не приходит, - шмыгнув носом плаксиво сказала Ксанка. Грязным рукавом девочка вытерла пролившиеся из глаз слезы. - Клава, научи меня говорить по-немецки, - с мольбой в голосе обратилась ко мне девочка, - ты же знаешь их язык. Научи. Я тогда спрошу это у дяди Франца. Он должен знать где моя мама. - Кто такой Франц? - я повернулась к Олесе. - Тот самый Ксанкин немецкий офицер. Его зовут Франц Хан. Узнав ответ, я повернулась к девочке: - Ты покажи мне его, и я сама спрошу. Ты же не сможешь перевести ответ. Покажешь мне своего Франца, а я спрошу, хорошо? - Ладно, - согласилась Ксанка и просияла наивной детской улыбкой. Я удивилась, почему из всего барака не нашлось "доброй" женщины и не сообщили ребенку о гибели матери. Возможно, среди них сами были матери и берегли чувства Ксанки. Вообще, в сорок втором, нахождение ребенка в бараке концлагеря Аушвиц живым было истинным чудом. Все заключенные женщины старались уберечь девочку от верной смерти и скрывали от тех, кто мог отправить ее в газовую камеру. В тот момент я прониклась большим уважением к офицеру, несмотря на то, что его фамилия переводилась как Петух, за то, что он сохранил ребенку жизнь и помогает ей не только скрываться, но и выжить, принося съестные припасы, когда никто не видит. Раздался очередной свисток надзирательниц, говорящий о том, что всем пора приступить к работе. Я направилась в склады Канады, надеясь украдкой раздобыть себе в чемоданах годную для употребления пищу. Очень ныл желудок. Утрення бурда вместо кофе, не насытила меня - по-прежнему хотелось есть. На пороге я столкнулась с рыженькой девушкой, с кожей цвета меди. С ней мне так и не удалось познакомиться вчера. Ее деревянные башмаки то и дело стучали п