лись Олеся с Ксанкой и затихли. До рассвета оставалось время, но я так и не смогла больше сомкнуть глаз. В мыслях крутилась история Олеси. У нее был жених с которым собирались пожениться. Немцы нарушили все их планы на жизнь. Теперь у этой девушки нет жениха. Вместо него появился неотступно преследующий страх перед газовой камерой, печью, злобной овчаркой, дулом автомата, сапог надзирательницы, плеть и дубинка. А еще тяжелый кулак, изнуряющая работа и постоянный голод. Как много Германия дала в обмен на счастливую жизнь. А у меня не было никакого жениха. Была учеба и грандиозные планы на будущее. Все это испарилось в один день, словно призрачный сон. Взамен немцы дали стыд и бесчестие и совершенно непонятные перспективы в будущем. Я даже не была уверена в завтрашем дне и вообще, выберусь ли я когда-нибудь живой отсюда. Этими мыслями я поделилась с Олесей после утренней проверки, когда мы стояли в очереди за жижей в виде кофе и кусочком хлеба. - Ты не одна такая, - опустив глаза сказала подруга. - Тебе еще повезло. Ты досталась лагерному начальству и тебя кроме них никто больше пока не трогал. Другим повезло меньше. Когда лагерные солдаты напиваются, они врываются посреди ночи в барак и ищут девушек посимпатичней. Сдергивают бедняжек с настилов и уводят с собой. За ширму, в комнату капо. И там насилуют. Если обнаруживается, что девушка девственница, они считают это большой удачей. Тогда они зовут своих друзей и те развлекаются с бедной девушкой вместе. Все это ужасно. Бедняжки потом долго не могут в себя прийти. А утром их, после всего случившегося, выгоняют на работу. Некоторые не выдерживают такого позора. Не могут смириться с случившимся. Я видела одну девушку, которая наутро, во время проверки бросилась на колючую проволоку. Ту, что находится под сильным напряжением. Смерть ее была мучительной. Так, что считай, что тебе повезло. - Это ужасно. Я не могла поверить в реальность происходящего, казалось, что все это дурной сон, который должен закончиться, как только я открою глаза. Но он на заканчивался. - С тобой они тоже это сделали? - Нет, - Олеся отрицательно покачала головой. - Пока везло. Меня ещё не трогали. Я очень боюсь этого дня, когда они стащат и меня с лежанки. Я хранила свою невинность для своего мужа... Сказав это, она сгорбилась, обвила плечи руками, вздрогнула и было видно, что она борется с собой, чтобы не заплакать. Наша очередь подошла и мы протянули раздатчице оловянные кружки, в которые тут же плеснули черную жижу. Олеся тряхнула головой, отгоняя от себя страшные мысли, выпрямила спину и взяв Ксанку за руку, отошла в сторонку. - Мне сегодня снилась мама, - тихо призналась девочка, - с ней был немецкий офицер, который привел меня в лагерь. Он повел ее в страшную комнату и закрыл там. Олеся погладила ее по голове и прижала к себе. - Это был сон, забудь о нем. - Когда уже моя мама за мной придет? Разве ей никто не сказал, что я тоже здесь? Я ее жду, жду, а она все не приходит, - шмыгнув носом плаксиво сказала Ксанка. Грязным рукавом девочка вытерла пролившиеся из глаз слезы. - Клава, научи меня говорить по-немецки, - с мольбой в голосе обратилась ко мне девочка, - ты же знаешь их язык. Научи. Я тогда спрошу это у дяди Франца. Он должен знать где моя мама. - Кто такой Франц? - я повернулась к Олесе. - Тот самый Ксанкин немецкий офицер. Его зовут Франц Хан. Узнав ответ, я повернулась к девочке: - Ты покажи мне его, и я сама спрошу. Ты же не сможешь перевести ответ. Покажешь мне своего Франца, а я спрошу, хорошо? - Ладно, - согласилась Ксанка и просияла наивной детской улыбкой. Я удивилась, почему из всего барака не нашлось "доброй" женщины и не сообщили ребенку о гибели матери. Возможно, среди них сами были матери и берегли чувства Ксанки. Вообще, в сорок втором, нахождение ребенка в бараке концлагеря Аушвиц живым было истинным чудом. Все заключенные женщины старались уберечь девочку от верной смерти и скрывали от тех, кто мог отправить ее в газовую камеру. В тот момент я прониклась большим уважением к офицеру, несмотря на то, что его фамилия переводилась как Петух, за то, что он сохранил ребенку жизнь и помогает ей не только скрываться, но и выжить, принося съестные припасы, когда никто не видит. Раздался очередной свисток надзирательниц, говорящий о том, что всем пора приступить к работе. Я направилась в склады Канады, надеясь украдкой раздобыть себе в чемоданах годную для употребления пищу. Очень ныл желудок. Утрення бурда вместо кофе, не насытила меня - по-прежнему хотелось есть. На пороге я столкнулась с рыженькой девушкой, с кожей цвета меди. С ней мне так и не удалось познакомиться вчера. Ее деревянные башмаки то и дело стучали при ходьбе. Она пугалась этих стукающе-шаркающих звуков. Старалась не наступать на пятку, идти на носочках, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но тяжелый грубый башмак то и дело соскакивал с ее крошечной ступни и издавал еще больший шум. Рыженькая каждый раз при грохоте башмаков, сжимала голову в плечи. Я сделала вывод, что ей не редко доставалось, раз уж она старалась стать почти невидимой для всех. Когда Анна шла через помещения к вчерашнему складу, я нагнала и поравнялась с ней. - Привет, меня зовут Клава, а тебя, - еле слышным шепотом спросила рыженькую. Она настороженно осмотрелась по сторонам и чуть наклонив голову в мою сторону, прошелестела одним дыханием: - Привет. Я Анна. - Ты тоже из Украины? - обрадовавшись началу знакомства спросила я. - Да. Я жила во Львове. - Так мы землячки! - почти воскликнула я, отчего Анна вся сжалась как нахохлившийся воробушек, - Я из Трускавца. Но я училась до войны во Львове. Давай, держаться вместе? - Давай, - прошелестела она, - только если надсмотрщики заметят, что мы общаемся - нам не сдобровать. Но они не всегда внимательно за нами наблюдают. Когда они сами с кем-то общаются, или пьют кофе, читают газету, или книгу... Или заснут ненароком от скуки, тогда можно украдкой многое себе позволить. - Ты часто находишь в чемоданах не пропавшую еду? - мы прошли почти через все барачные склады и я заметила, что приближаемся к самому дальнему, где предстоит работать. - Да, случается. Но ее отбирают капо. Если заметят, что ты ешь - расстреляют тут же. - Тебе совсем не удается взять для себя еду? - Удается. Нужно спрятать находку где-нибудь на своем теле, или же в каком-нибудь укромном уголке в самом складе. Можно будет вечером вынести в одежде. Это если ты не собираешься сама съесть, обменять в лагере на что-нибудь. - А если очень хочу есть? - Когда надзиратели и капо отвлекаются и не смотрят за тобой, можно быстро проглотить. Но вкуса еды ты все-равно не почувствуешь. Когда стараешься проглотить не жуя, вкус не чувствуется и голод не утоляется. Мы пришли на место и Анна быстро метнулась в дальний угол склада. Там уже были нагромождены бесчисленные чемоданы тех, кто прибыл в лагерь этой ночью. Я с трудом вытянула из кучи большой, тяжелый, из коричневой свиной кожи чемодан. Положила на пол, села перед ним на корточки и нажала на замки. Они щелкнули с железным лязгом и я откинула крышку. Первое, что мне бросилось в глаза, это сверток из коричневой бумаги, от которого исходил одурманивающий мясной запах. Я осторожно развернула его. Внутри лежал калачик жирной домашней колбасы. Копченой. Она была свежая. Я проглотила собравшуюся во рту слюну. Руки сами потянулись к лакомству. - А это ты сейчас отдашь мне, - голос, неожиданно прозвучавший над моей головой, заставил меня взрогнуть. Это была польская речь. Я обернулась и посмотрела наверх. Это была капо. Толстая, непохожая на скелетоподобных лагерных заключенных женщина. - Что смотришь? Живо давай ее сюда! - угрожающе потребовала жирдяйка. На ее рукаве я заметила черный треугольник. Винкель, который носили ассоциальные элементы. Не глядя протянула шуршащий, ароматный сверток капо. - То-то же! Смотри у меня! Только попробуй спрятать хоть маленький кусочек - забью до смерти. Она пнула своим огромным сапогом меня в спину и отошла к окну. Я незаметно покосилась в ее сторону. Капо села на подоконник, развернула бумагу, отломила половину колбасного кренделя. Принялас есть. Она откусывала большими кусками и чавкала так громко, что я поперхнулась слюной. Я вернулась к раскрытому чемодану. Хозяин его, судя по содержимому был еврейский мужчина. Поверх одежды лежали Танах, еврейская библия и небольшая менора, свеча для празднования хануки. В Трускавце с нами жила по соседству еврейская семья с тремя детьми. В детстве я дружила с их ребятишками и часто бывала у них дома. Мне так нравилось, когда в их Хануку они зажигали восемь свечей в одном подсвечнике. Они горели, а я смотрела на мягкий свет огня и в душе разливалось тепло. В первый день зажигали одну свечу. Так каждый день по одной. Я приходила, когда зажигали последнюю, восьмую. Тогда мама моих друзей выносила нам вкуснейшие зажаристые картофельные оладьи, они называют их лоткес. Мы хватали угощение и довольные бежали играть во двор. Хорошая была семья. Когда мать, с началом войны, отправила меня к бабушке, я попрощалась с друзьями и уехала. Через две недели пришло письмо. Мама сообщила, что всех евреев собрали и поставили к стене одного из домов. Всех расстреляли. Наших соседей тоже. Прочитав мамино письмо, я долго ревела. Ососзнала насколько жестока война и насколько она близко. Когда она проходит где-то далеко, и т