и ходьбе. Она пугалась этих стукающе-шаркающих звуков. Старалась не наступать на пятку, идти на носочках, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но тяжелый грубый башмак то и дело соскакивал с ее крошечной ступни и издавал еще больший шум. Рыженькая каждый раз при грохоте башмаков, сжимала голову в плечи. Я сделала вывод, что ей не редко доставалось, раз уж она старалась стать почти невидимой для всех. Когда Анна шла через помещения к вчерашнему складу, я нагнала и поравнялась с ней. - Привет, меня зовут Клава, а тебя, - еле слышным шепотом спросила рыженькую. Она настороженно осмотрелась по сторонам и чуть наклонив голову в мою сторону, прошелестела одним дыханием: - Привет. Я Анна. - Ты тоже из Украины? - обрадовавшись началу знакомства спросила я. - Да. Я жила во Львове. - Так мы землячки! - почти воскликнула я, отчего Анна вся сжалась как нахохлившийся воробушек, - Я из Трускавца. Но я училась до войны во Львове. Давай, держаться вместе? - Давай, - прошелестела она, - только если надсмотрщики заметят, что мы общаемся - нам не сдобровать. Но они не всегда внимательно за нами наблюдают. Когда они сами с кем-то общаются, или пьют кофе, читают газету, или книгу... Или заснут ненароком от скуки, тогда можно украдкой многое себе позволить. - Ты часто находишь в чемоданах не пропавшую еду? - мы прошли почти через все барачные склады и я заметила, что приближаемся к самому дальнему, где предстоит работать. - Да, случается. Но ее отбирают капо. Если заметят, что ты ешь - расстреляют тут же. - Тебе совсем не удается взять для себя еду? - Удается. Нужно спрятать находку где-нибудь на своем теле, или же в каком-нибудь укромном уголке в самом складе. Можно будет вечером вынести в одежде. Это если ты не собираешься сама съесть, обменять в лагере на что-нибудь. - А если очень хочу есть? - Когда надзиратели и капо отвлекаются и не смотрят за тобой, можно быстро проглотить. Но вкуса еды ты все-равно не почувствуешь. Когда стараешься проглотить не жуя, вкус не чувствуется и голод не утоляется. Мы пришли на место и Анна быстро метнулась в дальний угол склада. Там уже были нагромождены бесчисленные чемоданы тех, кто прибыл в лагерь этой ночью. Я с трудом вытянула из кучи большой, тяжелый, из коричневой свиной кожи чемодан. Положила на пол, села перед ним на корточки и нажала на замки. Они щелкнули с железным лязгом и я откинула крышку. Первое, что мне бросилось в глаза, это сверток из коричневой бумаги, от которого исходил одурманивающий мясной запах. Я осторожно развернула его. Внутри лежал калачик жирной домашней колбасы. Копченой. Она была свежая. Я проглотила собравшуюся во рту слюну. Руки сами потянулись к лакомству. - А это ты сейчас отдашь мне, - голос, неожиданно прозвучавший над моей головой, заставил меня взрогнуть. Это была польская речь. Я обернулась и посмотрела наверх. Это была капо. Толстая, непохожая на скелетоподобных лагерных заключенных женщина. - Что смотришь? Живо давай ее сюда! - угрожающе потребовала жирдяйка. На ее рукаве я заметила черный треугольник. Винкель, который носили ассоциальные элементы. Не глядя протянула шуршащий, ароматный сверток капо. - То-то же! Смотри у меня! Только попробуй спрятать хоть маленький кусочек - забью до смерти. Она пнула своим огромным сапогом меня в спину и отошла к окну. Я незаметно покосилась в ее сторону. Капо села на подоконник, развернула бумагу, отломила половину колбасного кренделя. Принялас есть. Она откусывала большими кусками и чавкала так громко, что я поперхнулась слюной. Я вернулась к раскрытому чемодану. Хозяин его, судя по содержимому был еврейский мужчина. Поверх одежды лежали Танах, еврейская библия и небольшая менора, свеча для празднования хануки. В Трускавце с нами жила по соседству еврейская семья с тремя детьми. В детстве я дружила с их ребятишками и часто бывала у них дома. Мне так нравилось, когда в их Хануку они зажигали восемь свечей в одном подсвечнике. Они горели, а я смотрела на мягкий свет огня и в душе разливалось тепло. В первый день зажигали одну свечу. Так каждый день по одной. Я приходила, когда зажигали последнюю, восьмую. Тогда мама моих друзей выносила нам вкуснейшие зажаристые картофельные оладьи, они называют их лоткес. Мы хватали угощение и довольные бежали играть во двор. Хорошая была семья. Когда мать, с началом войны, отправила меня к бабушке, я попрощалась с друзьями и уехала. Через две недели пришло письмо. Мама сообщила, что всех евреев собрали и поставили к стене одного из домов. Всех расстреляли. Наших соседей тоже. Прочитав мамино письмо, я долго ревела. Ососзнала насколько жестока война и насколько она близко. Когда она проходит где-то далеко, и ты лишь слышишь о том, что она есть, все кажется ненастоящим, что это тебя не коснется. Но когда война вторгается в твой родной город и забирает жизни твоих друзей, родных - она перестает быть чем-то абстрагированным. Война бесцеремонно проникает в твою жизнь, не спрашивая, хочешь ты того, или нет. Она становится часть твоего существования. Добротно сшитый костюм и совершенно новые белые, с крахмальным хрустом рубашки, галстуки и пара до блеска начищенных ботинок направились в "магазин" канады. Нижнее белье, гольфы, подтяжки и шляпа ушли на склад для отправки в германию. До конца дня я разобрала множество чемоданов, рассказывающих многое об их хозяевах. Целую историю внезапно оборвавшейся здесь, в Освенциме жизни. В одном изьчемоданов я нашла красный бархатный мешочек с золотыми завязками. Внутри я нашла гарнитур из бриллиантовой броши, серёжек, кольца, браслета и колье. И одного жемчужного набора из бус и серёг. Все это когда-то с удовольствием носила счастливая обладательница. - Ювелирные украшения неси Янису под опись, - заметила капо, когда я разглядывала содержимое бархатного мешочка. Я сложила все обратно, оторвалась от чемодана и пошла в соседнее помещение, где за столом сидел пожилой мужчина, с ювелирной лупой, одетой на его правый глаз. Он скрупулезно осматривал каждое изделие, затем записывал в журнал и сортировал по специальным ящичкам. Вокруг него было много ящиков, заполненых драгоценностями. Я положила перед ним бархатный мешочек. - Угу, - не глядя на меня кивнул головой Янис и я вернулась к чемоданам. В тот день мне так и не удалось раздобыть себе пищу. В чемоданах попадалась лишь протухшая еда, употреблять которую было опасно. В бараки мы возвращались вместе с Анной. - Не расстраивайся на счет колбасы, - сочувственно прошептала она. - Такие большие куски никогда не остаются незамеченными капо и надзирателями. В лучшем случае ты можешь отломить небольшой кусок для себя. Если никто не заметит. Мы можем стащить лишь небольшие кусочки еды. Хлеб, немного сыра, если повезет, шоколад или печенье. На, держи. Из большого отворота рукава Анна достала квадратный крекер. И незаметно для окружающих положила его в мою ладонь. - Спасибо, - моя благодарность не знала границ. Крекер был один, а чувство голода слишком большим. Я отломила маленький уголочек печенья и положила в рот. Старалась не жевать. Рассасывала, растягивая удовольствие подольше. Обманывая таким образом свой голодный желудок, я съела половину крекера. Оставшуюся половину я разделила перед сном между Ксанкой и Олесей. Анна жила в другом бараке. Она остановилась перед своим блоком и легонько пожала мне руку на прощанье: - В одежду ты можешь прятать не только еду. Кольца и цепочки тоже можно прятать. Здесь, в лагере, на них ты сможешь выменять для себя все что угодно. Одеяла, одежду, еду. Шоколад старайся весь не съедать, оставь часть на обмен. Сигареты здесь тоже в цене. Их тоже можешь прятать. Ты скоро всему научишься, главное, не попасться. Иначе они придумают много способов мучительной смерти для тебя. Я видела, как Их овчарки разорвали девушку и принесли хозяйке-надзирательнице по кускам. Анна замолчала, опустив голову в землю, на которой, несмотря на летнее время, не было ни одной травинки. Вся трава еще в зачатках была съедена лагерными узниками. Вместо травы землю покрывал липкий пепел. - До завтра, Клавдия, - она повернула в сторону барака. - До свидания, Анна. Я продолжила свой путь до блока в одиночестве.