***
От нас жутко воняло. Одежда, волосы и даже кожа впитали в себя всю вонь вагона для перевозки скота, в котором нас везли. Перед открытой дверью стояли немецкие офицеры, на форме которых были нашиты две буквы в виде зигзагов "SS". Нам приказали выйти из вагона. Нетвердыми, онемевшими, ставшими ватными, из-за долгого стояния, ногами я спустилась на землю. Перед составом в два ряда выстроились немецкие солдаты с автоматами нацеленными на нас, держали на поводках злобно лаявших овчарок, готовых по команде разорвать нас в клочья. Некоторые женщины стонали, кто-то плакал, но большинство молчаливо подчинялись приказам немецких офицеров. Тех, кто плакал и стонал, тут же били прикладами автоматов. Женщины от ударов падали на пыльную землю, не в силах встать. Измученные долгой, голодной и душной дорогой, они были не в состоянии подняться. Кого-то поднимали и ставили на ноги соседки. Тех, кто так и не смог встать, пристреливали из автоматов. После такого, даже, оставшиеся в живых дети, боялись пискнуть. Из небольшой группы, стоящей в сторонке офцеров отделился высокий, красивый, подтянутый молодой человек. Он пристально посмотрел на толпу перепуганных женщин и детей, затем произнёс: - Оставьте все ваши вещи здесь, их вам вернут позже. Мы повиновались. Поставили свои свёртки, узлы и чемоданы на землю у колёс поезда. - Меня зовут Йозеф Менгеле, сейчас я разделю вас на группы. Он прошелся мимо нестройного многотысячного ряда женщин и указывал на некоторых своей длинной черной тростью с серебрянным наконечником со словами: - Группа А, группа В. Тех, на кого он указывал тут же отделяли от общей массы конвоиры с автоматами. - Все остальные в группу С, - бесстарстно констатировал Менгеле, сел в автомобиль и уехал. Я посмотрела в сторону отделенных людей. В группе В оказались совсем слабые, пожилые люди. Некоторые были инвалидами. Были среди них и совсем маленькие дети, едва державшиеся на ногах. Мать одного из них - мальчика лет трех - закричала и кинулась к ребенку: - Нет, нет! Не дам! Не отдам! Мой ребенок! Часовые подбежали к ней, оттащили от дитя, но она вырывалась, выпрастывая руки к плачущему сыночку. С ней не стали церемониться, ударили прикладом в спину, отчего она упала на землю. Но, превозмогая боль, она продолжала, сидя тянуть руки к малышу и рыдать. Раздалась автоматная очередь и плач женщины прекратился. В тот же миг мальчик закричал "Мама!". Стоявшая рядом с ним пожилая женщина закрыла ему ладонью рот, чтобы заглушить крик, другой рукой прикрыла мальчонке глаза. Эту кучку людей, из группы В посадили в грузовики и увезли. Вторую же группу из более молодых, среди которых были и близнецы, и беременные женщины, и матери с младенцами до года,также загрузили в грузовики, но отправили в противоположном направлении, вслед за уехавшей машиной Йозефа Менгеле. Оставшимся приказали выстроиться в колонну по два человека. Все приказания отдавались на немецком. В школе и институте я учила немецкий и сейчас понимала что от нас требуют, и тихим шепотом переводила стоявшим рядом, слова немцев. Сопровождаемые солдатами и немецкими овчарками, тронулись в путь. Пешком. Шагали молча. После увиденной сцены разговаривать было страшно. Если и переговаривались, то очень тихо, чтобы не могли услышать немцы. - Где мы находимся? - едва слышным шепотом спросила женщина с большими круглыми от страха глазами. - Вроде, в Польше, я через щель вагона видела дорожный указатель, - тем же шепотом ответила молодая женщина лет тридцати пяти. - Божечки, куда нас ведут? Что со всеми нами будет? - взмолилась высокая с грубыми чертами лица, одетая по-городскому, похожая на школьную учительницу дама. - Schweige! - молчать - крикнул один из конвоиров и все притихли. Дальше шли молча. Нас привели к воротам, возле которых раскинулись высокие, ветвистые берёзы. Над забором виднелась выкованная железными буквами, приваренными к решетке: ARBEIT MACHT FREI. - Труд делает свободным... - перевела надпись я. Кого труд делает свободным? От чего он освобождает? От рабства, от жизни? Прочитав надпись, я поняла, что ничего хорошего в этом месте ждать не следует.
Часть 3.
Нас выстроили в очередь и подвели к столу, где следовало отдать документы. Данные с паспортов записывались в журнал. Вместо документов я получила бумажку с четырехзначным номером 5732. Дальше следовала другая очередь. Я отдала выданный листочек мужчине, сидящему за столом. Он не глядя на меня взял листок, затем грязными, перепачканными чернилами пальцами схватил мою левую руку и повыше запястья на тыльной стороне вытатуировал цифры 5732. Работал он скоро, морщась от боли я наблюдала за его действиями. Как он стирал капельки крови из проделанных им ранок, как убрал иглу и грязной тряпкой втирал в мою руку зелёные чернила Так я лишилась собственного имени. Теперь я просто набор цифр на руке. Вскоре нас снова построили. К нам вышла женщина с теми же буквами SS на форме. Она повернулась лицом к шеренге, строго посмотрела на каждую и представилась: - Я доктор Мария Мендль, начальница женского отделения, старшая надзирательница. Женщины молча смотрели на неё и ждали, что будет дальше. А дальше к ней подошли два офицера и она представила и доктор Мендль и их. - Это оберштурбанфюрер СС, комендант лагеря Рудольф Гёсс, а этот господин, - надзирательница кивком указала на офицера, судя по нашивкам на форме, более старшего по званию, - рейхсфюрер СС Генрих Гимлер. Он приехал в наш трудовой лагерь с инспекцией и несколько дней будет наблюдать за вашей работой. Теперь я знаю где я нахожусь. В трудовом лагере. Если это лагерь для трудящихся, тогда зачем здесь сторожевые овчарки, колючая проволока повсюду и так часто стреляют в людей? Генрих Гимлер и Рудольф Гёсс прошлись вдоль выстроившегося ряда женщин. Гимлер что-то тихо говорил Гёссу, указывая на ту, или иную молодую девушку офицерской тростью и тот также тихо передавал это доктору Мендль. Та без лишних разговоров выволакивала из строя указанную девушку и оставляла в стороне. Дошла очередь и до меня. Генрих остановился напротив меня, сально ухмыльнулся и оценивающе осмотрел с головы до ног. Чувствуя, что краснею под пристальным взглядом фашиста, я готова была провалиться сквозь землю. Стало не по себе, пожалела, что у меня нет шали, которой можно было бы накрыться с головой и не чувствовать на себе оголяющего мужского взгляда. Черная трость медленно поднялась и уткнулась в мою грудь. Мендль тут же схватила меня за руку и швырнула к другим девушкам. Нас оказалось ровно шесть. После окончания знакомства, старшая надзирательница приказала нам идти за ней. - Куда вы нас ведёте? - спросила я по немецки, поравнявшись с Мендель. Она удивленно вскинула бровь: - Ты умеешь говорить по-немецки? - Да. - Хм. Это хорошо. Но больше никогда не задавай своих глупых вопросов, если хочешь жить, - назидательно ответила Мендль. - Но, я отвечу тебе. Сейчас вас отведут в медицинский кабинет, где вас осмотрят, затем вы пойдете в душ, мыться. - А потом? - не отставала я. В ответ, она взглянула на меня так, что я неосознанно вжала голову в плечи и сбавила шаг. Больше вопросов не задавала. Я оглянулась назад, чтобы посмотреть на женщин, что остались стоять там, на лагерной площадке. Их, сгорбленных, дрожащих от подгоняя дулами автоматов, немецкие солдаты вели в какой-то корпус. А нас отвели в здание из красного кирпича в комнату, где нас ждал уже знакомый доктор Менгеле. - Всем быстро раздеться! - приказал он. - Поторпливайтесь! Пришлось подчиниться. Полностью обнажившись, я предстала перед ним. Пережив такой стыд, решила для себя, что уже все равно, что будет дальше. В этой комнате, помимо лекарств и дезинфицирующих пахло смертью. Пальцы доктора бесцеремонно впились мне в скулы, повернули голову влево, вправо. Затем спустились к горлу, несильно сжали его, проследовав ниже, вцепились в грудь, помяв со всех сторон, спустились к бедрами. Бегло ощупав ягодицы, оставили меня в покое. - Ложись на кушетку. Я повиновалась. - Раздвинь ноги, мне нужно взять мазок. Металическая проволока с круглым ушком на конце протиснулась мне внутрь. Я невольно ойкнула. - У тебя уже был опыт общения с мужчинами? - Что? - не поняла вопроса. - Ты девственница? - перефразировал вопрос Менгеле. Я густо залилась краской и опустила глаза. - Не слышу! - раздраженно сказал доктор. - Да. - Хорошо, - он натянул на руку перчатку и засунул два пальца в мою промежность. Острая боль пронзила моё тело, заставив меня вскрикнуть. - Не солгала, - сказал Менгеле и вынул из меня свои пальцы. - Теперь вставай и одевайся. Я встала и подняла со скамейки одежду. Такого стыда я ещё никогда не испытывала. С оставшимися пятью девушками проделали ту же процедуру. - Теперь вы пойдёте в душ, мыться, - бесстрастным голосом сказала надзирательница, до сих пор молча наблюдавшая за процедурой осмотра. Нас отвели в то же здание, куда прежде отвели тех, что не выбрали. В душевой уже никого не было, только мы и надзирательница Мария Мен