Дело в том, что все, что мы делаем, связано с остальным нашим поведением и говорит о нас по крайней мере две вещи. Во-первых, это означает, что нас везут, что нас изгнали с сидения водителя, что какая-то внутренняя сила заставляет делать больше, чем для нас хорошо. Во-вторых, из-за наших крайностей страдает что-то другое в нас, мы за эти крайности чем-то платим. Мы либо чувствуем себя виноватыми, либо испытываем физический или психологический дискомфорт. Крайности и их последствия порабощают нас. Они занимают слишком много нашего времени и энергии, они портят нам настроение и отрицательно отражаются на многих наших отношениях.
К несчастью, давние невротические потребности избегают нашего внимания, переодеваясь в «овечью шкуру». Женщина, считающая себя в опасности, требует к себе больше внимания, чем ей могут оказать, и скорее всего разрушит свою любовь. Однако она считает себя невиновной в неудаче своего брака. С ее точки зрения, во всем виноват ее муж. В поверхностной социальной ситуации она остается достаточно соблазнительной, чтобы ей льстили. Она не видит, что воспринимает все в жизни мужа как соперничающее с собой. Дома, где мы расслабляемся, она начинает раздражительно требовать, чтобы все шло по ее желаниям. Основным субъектом ее жизни становятся ее собственные потребности и желания. Сосредоточенность на себе обязательно ухудшает качество ее привязанностей.
Во всех нас, конечно, есть большие и малые невротические элементы. Если раны роста не залечиваются, мы и взрослыми ощущаем себя не в большей безопасности, чем ощущали детьми. Это делает нас чувствительными и уязвимыми. Нашей реакцией становится уход, отчуждение; мы сами снова становимся главным объектом своего внимания. И
[326]
мысли наши прежде всего заняты нашими собственными чувствами.
Излишнее внимание к себе делает для нас трудной привязанность к другому человеку. Любые крайности в проявлениях чувств, любой страх и даже желание увеличивают нашу сосредоточенность на себе, встревоженную занятость собой. Любовь — это способ дотянуться до другого человека. В идеале она требует отказа от себя. Для того чтобы уделять другому такое внимание, какое нужно для любви, требуется большая свобода от себя. Но свободу не приобретешь легко.
Наше несвободное прошлое
Как бы сильно мы этого ни хотели, самопроизвольно свобода к нам не придет. Как будто что-то сдерживает нас, вполне возможно, что это традиция.
В течение тысячелетий свобода и богатство распределялись совсем не так, как сейчас. Крошечная часть человечества пользовалась этими достижениями, а огромное большинство было их лишено; почти все люди тяжело работали, лишь бы выжить. Религии помогали приспособиться к таким социально-экономическим условиям, преуменьшая ценность материального достатка. Хорошее — это святое, это отказ от мирских благ, самопожертвование, молитва и принятие неисповедимых путей Господа. Все это считалось главными добродетелями и необходимым условием для попадания в Небесное Царство. Считалось, что земная жизнь не должна быть благополучной и счастливой. Человека учили быть скромным, богобоязненным и не потакать мирским «низменным» инстинктам и желаниям радости.
Социальные перемены и свобода
За немногими исключениями таковы были условия жизни человека на протяжении многих столетий. Первая
[327]
главная перемена связана с американской Войной за независимость. Декларация независимости важна не только как провозглашение свободы одного государства от другого, но и как распространение того же права на индивида, подчеркивание права на «свободу и поиски счастья».
Последующие исторические события претворили эту мечту в реальность. Свобода потребовала не только законодательных, но и экономических перемен. В течение столе- тия почти все из этого было достигнуто. Освоение фронти- ра 1, промышленная революция, рост городов — все это сыграло огромную роль в перераспределении богатств. Личная свобода настолько стала политической, социальной и экономической реальностью, что привлекла огромное количество людей на американские берега.
Общее улучшение условий жизни побуждало людей лучше думать о себе. Этажизнь становилась все более многообещающей. Теологические принципы, требовавшие самоотречения, все больше и больше подвергались сомнениям. Чем больше возможностей бьггь счастливыми сейчас, тем менее манящими становятся зеленые пастбища будущей жизни.
Психологические перемены и свобода
Наконец произошли перемены и в нашем образе мыслей, которые более ясно, чем когда-либо, подтвердили сказанное в «Рубайате»: «Смотри: я сам и рай и ад». Мы поняли, что наше положение в мире и наши возможности для роста и улучшения — это одно. А вот то, как мы сами себя оцениваем и справляемся с собой, — совсем другое.
1Фронтиром называются постепенно осваивавшиеся западные территории США. Для жизни фронтира были характерны беззаконие, авантюризм, надежда на быстрое обогащение. Общепризнано, что фронтир сыграл важную роль в формировании национального характера, привив американцам такие качества, как индивидуализм, свободолюбие, оптимизм и веру в собственные силы. — Прим. перев.
[328]
Внешняя, или социальная, свобода не смогла полностью освободить нас. Как когда-то Спиноза, Зигмунд Фрейд описал окольные пути, которыми наши эмоции порабощают нас. Но в отличие от предшественников Фрейд выполнил эту задачу с бесконечно большим количеством реалистических подробностей.
Идеи Фрейда, которые он высказал в начале XX века, произвели огромное впечатление. Искусство, литература, повседневная мысль — все оказалось под их влиянием. Сегодня мы знаем, что крепкое здоровье, и физическое, и душевное, требует определенного количества свободы — свободы выражать себя без бремени внутренних конфликтов. В процессе роста нам постоянно угрожает нездоровая привязанность к желаниям, чувствам, своему телу и даже к окружающим людям. Любая из таких привязанностей потенциально может задержать рост, подавить другие наши склонности и держать нас на цепи у того, что мы, с точки зрения разума, предпочли бы отвергнуть.
Мы можем любить и в таких обстоятельствах. Но не можем любить хорошо. Не все наши желания и потребности одинаково хороши для нас. Хуже того, не все способы, которыми мы подавляем эти желания, для нас полезны. Свободе, которой мы наслаждаемся во внешнем мире, еще не соответствует гармония сил внутри нас. И мы по-прежнему испытываем иррациональные стремления, которые мешают нам делать идеальный выбор или создавать идеальные привязанности. И мы по-прежнему чувствуем силу иррациональных запретов, таких, как чувство вины или страха внутри нас.
Более ясно, чем когда-либо, мы сознаем, что слепое, неразумное подавление желаний не лучше для индивида, чем подавление свободы слова в обществе. Не в том дело, что мы должны проявлять себя с психопатическим равнодушием к другим людям. Психологическая анархия не лучше политической. Как свобода слова не должна поощрять клевету, так и свобода выражения личности не должна побуждать к непостоянству, извращениям или невниманию к окружающим.
Нам еще предстоит выработать равновесие этих внутренних соперничающих сил. Теперь у нас для этого возможности
[329]
лучше, чем когда-либо в истории. Прежде всего, мы, наконец, считаем, что обладаем неотъемлемым правом на свободу и счастье. Во-вторых, из достижений современной психологии мы знаем, что свобода и счастье — это не пустая мечта, а необходимые условия здоровой, свободной от болезненных симптомов жизни. Социальные и экономические перемены дали нам большую подвижность, а новые психологические теории позволили понять суть наших внутренних конфликтов. Однако мы продолжаем колебаться, мы сами связываем себя и удерживаем от идеального выбора и культивирования важных для нас видов любви.