Учеба у Курочкина шла неважно. Он и раньше учил уроки от случая к случаю, а теперь и совсем перестал. Размышлял он при этом весьма просто: на медаль ему нечего рассчитывать, а на «международную», как ребята называют тройку, он всегда ответит. И действительно, за первое полугодие по всем предметам, иногда, правда, с большой натяжкой, ему выставили три, только Александр Матвеевич, завуч, к удивлению всего класса, поставил Женьке по истории пять, хотя тот последнее время почти не посещал его уроков.
И еще в жизнь Женьки Курочкина вошел Мишка. Они снова встретились недели через две после памятного вечера. Женька бесцельно бродил по заснеженным улицам. Домой идти не хотелось — там была мать, а разговаривать с ней и даже порою просто видеть её Женьке не хотелось. Внезапно его кто-то окликнул. Он обернулся и увидел Мишку. Женька обрадовался, хотя с Мишкой у него были связаны не особо приятные воспоминания.
— Куда спешишь, приятель? — спросил Мишка.
— Да так, никуда. Очередной моцион совершаю.
— Это что за «моцион» такой?
— Ну, попросту говоря, прогулку.
— A-а, прогуливаешься, значит. Ну-ну! Как тогда дома-то тебе не влетело?
— Ещё чего! — гордо вскинул голову Женька.
— Самостоятельный, — усмехнулся Мишка. — Так, может, сегодня продолжим? Как у тебя с финансами?
Несколько секунд Женька колебался. Пить ему не хотелось, ещё живы были в памяти неприятные последствия той выпивки, но и бродить одиноко по полупустым улицам — приятного мало. Да и перед Мишкой не хотелось показывать себя маменькиным сынком.
— На бутылку есть.
— Ну, а на закуску у меня найдется, — подытожил Мишка. — пойдём, возьмем в магазине — и ко мне.
— К тебе я не пойду. Неудобно.
— Неудобно? — мишка с явной насмешкой покосился на Женьку. — Ишь ты, какой стеснительный! А за углом пить удобнее? Пошли, у меня мать сегодня на дежурстве, дома никого нет.
Водку и закуску покупал Мишка, Женька даже не подходил к магазину, ждал его за углом. Потом они пошли к Мишке. Дом, где он жил, находился в глухом заснеженном переулке. Женька шагал за Мишкой, высоко, по-журавлиному поднимая ноги и стараясь наступать точно в Мишкины следы. Но всё равно не уберегся: снег забился в ботинки. Когда они подошли к Мишкиному дому, ноги у Женьки окончательно промокли.
— Хоть бы дорожку расчистил, что ли, — недовольно буркнул он, пока Мишка возился с ключом.
— Один я, что ли, здесь хожу, — зло ответил Мишка (замок никак не отпирался), — охота была на других ишачить!
У порога Женька остановился и окинул взглядом нехитрое убранство комнаты: стол, покрытый клеёнкой, два некрашеных табурета, кровать, застеленная кружевным покрывалом, старое потемневшее зеркало в резной раме с пятнами на стекле и старомодный комод. На стене висело несколько пожелтевших фотографий.
Мишка стучал посудой в кухонке.
— Раздевайся, проходи, что застеснялся, словно красная девица, — бросил он, появившись из кухни с двумя гранёными стаканами и тарелкой, на которой горкой лежали крупно нарезанные куски селёдки.
— Самая пролетарская закуска, — продолжал он, когда Женька осторожно уселся на край табуретки.
Мишка вытащил из кармана бутылку, ловко поддел вилкой бумажную пробку и налил по полстакана.
— Ну, поехали!
Едва они только подняли стаканы, как в сенях кто-то громко затопал ногами, оббивая налипший снег.
Мишка с Женькой переглянулись.
— Кто бы это мог быть? — нахмурился Мишка.
Двери открылись, и в комнату ввалился парень, в котором Женька не без труда узнал того, кто был с ними третьим в ресторане.
— Ну и нюх у тебя, Заяц, — усмехнулся Мишка. — За три версты выпивку чуешь!
Он опрокинул водку в рот, крякнул. Не закусывая, налил снова полстакана и протянул вошедшему.
Тот бережно принял стакан, медленно высосал водку и потянулся за куском селёдки.
— Ты бы хоть валенки-то на крыльце отряхнул, а не в сенях, — запоздало упрекнул Мишка.
— Не грязь — растает, — спокойно ответил парень.