— Давай, — храбрясь, ответил Женька, взял бутылку и, пересиливая отвращение, сделал несколько глотков. В животе потеплело, но нервный озноб не проходил.
— Нож взял? — спросил вдруг Мишка.
— Зачем? — не понял Женька.
— Да ты что, на гулянку, что ли, едешь? Не знаешь, нож зачем? Заяц, а у тебя есть?
Тот молча кивнул.
— Ладно, двух хватит. Тоже мне помощничек, — бурчал Мишка, косо поглядывая на Женьку.
Дорога казалась бесконечной, хотя ехали они не более получаса. Наконец, замелькали огни посёлка. Заяц свернул на тихую тёмную улицу, потом на другую и остановил машину.
— Приехали, — шёпотом сказал он.
— Глуши мотор, — так же шёпотом ответил ему Мишка.
Они вылезли из машины и огляделись. Ночь была тихая, после привычного шума мотора эта тишина казалась гнетущей. В домах огней не было, только где-то далеко, в самом конце улицы, светилось одно окошко.
— Пошли! — скомандовал Мишка.
Гуськом: впереди Мишка, за ним Васька Заяц и последним, почему-то стараясь ступать только на носки, словно его шаги мог кто-то услышать, шёл Женька. Они дошли до угла, свернули в проулок, потом в другой.
— Далеко от машины уходить нельзя, — остановился Мишка. — Здесь будем ждать.
Все трое притаились за углом. Глаза уже немного привыкли к темноте, и прежде еле различимые очертания домов словно придвинулись ближе и стали яснее. Луны не было, она спряталась за тёмными облаками, но всё-таки частица её света доходила до земли, и на тротуарах, на дороге поблёскивали лужицы, подёрнутые тонким ледком — ночь обещала быть морозной.
Минуты тянулись бесконечно. Нервный озноб, охвативший Женьку ещё в кабине, становился нестерпимым.
— Может, никого и не будет?
Тайная надежда прозвучала в его голосе.
— Струсил уже? — угрожающе спросил Мишка.
— Да нет, замёрз просто, — ответил Женька и, не сдержавшись, лязгнул зубами.
— Тихо! — прошипел Мишка, и они отчётливо услышали, как где-то далеко захрустел ледок под быстрыми шагами. — Один идёт! Брать будем!
Шаги слышались всё ближе и ближе. Мишка осторожно выглянул из-за угла.
— Девка! Ну, всё равно!
Сердце Женьки гулко билось. Шаги всё ближе, ближе, ближе, вот они совсем рядом. Сейчас это произойдёт, сейчас! Мишка шагнул вперёд, за ним бросился Заяц, а за ним, чуть помедлив, Женька.
— Ой! — испуганно вскрикнула девушка.
Голос её громом отдался в Женькиных ушах. На секунду ему показалось, что это голос Нины, но тут же он сообразил, что она здесь никак оказаться не может.
— Молчи, а то прирежу! — хриплым, неузнаваемым голосом прошипел Мишка.
В руке у него чуть подрагивала светлая полоска ножа.
— Ой, дяденьки, только не убивайте! Нате, возьмите всё, только не трогайте меня, — срывающимся, дрожащим голоском говорила девушка.
— Это что у тебя? — мишка дёрнул из рук девушки свёрток и перебросил Женьке.
— Держи! А ты снимай часы, пальто, живо!
Женька не успел на лету подхватить свёрток, и тот упал на тротуар. Из порвавшейся газеты выпали туфли. Когда Женька, подняв их, выпрямился, девушка стояла уже без пальто, в одном лёгком платьице, беспомощно скрестив руки на груди. Что-то щемяще-жалкое было в её полудетской фигуре, и Женька отвернулся.
— Беги! Да не вздумай кричать! — толкнул её Мишка. — Закричишь — догоним, убьём!
И он цинично выругался. Девушка вздрогнула, сделала несколько робких шагов, всё ещё не веря, что её отпустили, потом бросилась бежать. Не дожидаясь, пока она скроется из виду, все трое тоже побежали по проулкам к той улице, где они оставили машину. Там по-прежнему всё было тихо и спокойно.
Всю обратную дорогу они молчали. Только когда уже подъезжали к городу, Мишка неожиданно расхохотался каким-то невесёлым нервным смехом, очевидно, давая разрядку внутреннему напряжению.
— А девка-то! С танцев, наверно, шла! Протанцевала туфли, пальто и часы! Вот дурёха-то!
Женька вспомнил беспомощную, жалкую фигуру девушки, и смех Мишки показался ему противным. Он крепче стиснул зубы и отодвинулся в самый угол кабины.
— Барахло я с собой заберу, продам в другом городе знакомому барыге, — продолжал Мишка. — В нашем городе продавать нельзя — сразу засыплешься!
Женька и Заяц промолчали.
Домой Женька пришёл около часу ночи. Отца дома не было, он в поездке. Мать одна сидела в столовой, дожидаясь Женьку. Она ничего не спросила, только попыталась жалобно заглянуть ему в глаза. После того случая, когда Женька открыл её связь с Верблюдом, мать никогда первая не заговаривала с Женькой, а лишь заискивающе торопливо отвечала ему. Вот и сейчас она ни о чём его не спросила, и Женька молча прошёл в свою комнату.