— А что пишешь?
— Рассказ, — призналась Лиллиан.
— А ты мне его прочитаешь?
— Иди спать, — велела Лиллиан. — Ночь на дворе.
— Но ты ведь не спишь.
— Да, но мне завтра не надо в садик.
Лиззи прошлепала к матери и попыталась забраться к ней на колени, но Лиллиан была непреклонна. Разве в три часа ночи она не имеет права уделить время себе?
— Иди в постель, — повторила она, вставая. Лиззи протянула вверх руку и попыталась нажать на клавишу, которая застряла. Лиллиан хотела было позволить дочери напечатать строчку из букв, но передумала: не следует девочке привыкать баловаться с машинкой.
— Это не игрушка, — строго произнесла она. — Это мамина машинка, и трогать ее нельзя. Ты меня поняла? Теперь иди спать!
В конце концов ей пришлось отвести Лиззи наверх и уложить в постель — видимо, дочка того и добивалась. Потом Лиллиан вернулась на кухню и продолжила работу. К рассвету она исписала больше десяти листов. Брак Кларнеров развалился. Соседи подали на них в суд. С ними произошло еще много ужасных событий, и Лиллиан была в восторге.
С той ночи начался новый период в жизни Лиллиан. Они с Мюрреем наконец освободили гостевую комнату на третьем этаже и покрасили ее. Лиллиан перетащила туда старый стол для шитья и водрузила на него пишущую машинку, упаковку бумаги и стакан для карандашей. Кроме прочего, она перенесла туда свои книги и расставила их по темам: современный американский роман, Джеймс Джойс, русская литература. А еще купила себе электрический чайник, чтобы не спускаться на кухню, и тяжелую стеклянную пепельницу, которую не нужно вытряхивать каждые пять минут.
Утром, как только старшие дети отправлялись в школу, а Лиззи в детский сад, Лиллиан поднималась в свой кабинет и садилась писать. Наверху не было телефона, а если он звонил внизу, она не обращала внимания. Перезвонят. Она прикуривала одну сигарету от другой. Разговаривала сама с собой. В половине двенадцатого золотое время заканчивалось, и Лиллиан ехала за Лиззи.
Детям разрешалось входить в кабинет только в случае крайней необходимости. Однажды Дэниел разбросал запасы бумаги, и Лиллиан рассвирепела, словно подверглась нападению вандала.
— Мне что, повесить на двери табличку «Не входить!»? — кричала она.
— Уважайте маму, — наставлял детей Мюррей.
Лиллиан не стремилась показывать членам семьи свою работу, поскольку понимала, что в писательской деятельности пришлось опять начинать с азов. К тому же в ее рассказах присутствовали описания секса. Из-за этой скрытности каждый относился к занятию Лиллиан по-своему.
«Маман кропает книжонку», — презрительно говорила Рут друзьям, маскируя обиду на то, что мать отказывается поделиться своими сочинениями с дочерью, у которой одни пятерки по английскому.
«Какая разница, чем она там занимается», — отмахивался Дэниел, поскольку не представлял, что мать делает наверху, и не собирался даже пытаться.
«Мамина работа», — уважительно отзывался Джордж.
«Мамино личное пространство», — с долей трепета объясняла Лиззи.
«Только обо мне не пиши», — шутил Мюррей.
Что же касается желания Мюррея избираться в Конгресс, то после того первого обсуждения мало что изменилось; республиканцы по-прежнему заправляли делами в штате, а Мюррей вкалывал в юридической фирме. Но в феврале того года, когда Лиззи пошла в детский сад, один из членов Палаты представителей оказался замешан в скандале на сексуальной почве, и друзья стали подталкивать Мюррея: сейчас или никогда. Основываясь на опросах общественного мнения, Мюррей решил — вернее, всего лишь предположил, — что во втором избирательном округе Нью-Гэмпшира люди могут предпочесть демократа. И сделал вывод, что у него есть неплохой шанс.
Лиллиан насторожилась. Она знала, что из нее не выйдет хорошей жены кандидата в Конгресс. К тому же она не хотела жертвовать своим «золотым временем». Лиллиан и так разрывалась на части: как и раньше, нужно было готовить, стирать и убирать в доме, а если дети болели и не спали всю ночь, то она сидела рядом с ними и на следующий день клевала носом за рабочим столом. Из занятий по литературе она помнила, что многие знаменитые писательницы вообще отказались от мысли иметь детей, а те, кто все же решился, остановились на одном ребенке. Может, она обречена со своим выводком из четырех отпрысков?
Что ж, делать нечего — только попытаться. Три часа в сутки быть неумолимой и эгоистичной. Если Мюррей хочет баллотироваться в Конгресс, пускай. Они и с этим справятся.
— Хорошо, — сказала она мужу. — Но за мной остаются три часа в день в кабинете.