— Папа, — спокойно обратился он к Мюррею, — ты знаешь, какой сегодня день?
— Ар бисхен фулла марг! — воскликнул Мюррей.
В первую очередь Джордж усадил отца на табуретку, стоявшую возле ванны. Потом дал ему какую-то таблетку. Мюррею никак не удавалось ее проглотить, поскольку работала только одна сторона рта, но, пролив порядком воды, он все-таки принял лекарство.
— Где твой тонометр? — спросил Джордж.
Мюррей указал на бельевой шкаф. Врач говорил ему, что нужно ежедневно измерять давление, но Мюррей не следовал предписаниям; на самом деле он так и не научился пользоваться чертовым аппаратом. Джордж нашел прибор, обернул вокруг запястья отца манжетку и стал смотреть на мигающие цифры. Когда аппарат издал сигнал, Джордж записал показания, но не назвал их Мюррею, да тот и не хотел их знать: давление наверняка намного выше нормы.
— У тебя что-нибудь болит, папа? — спросил у него сын.
Мюррей помотал головой. Он никогда не видел Джорджа за работой. Временами Мюррей посещал врачей в больнице в центре Конкорда и встречал в кафетерии Джорджа в униформе санитара, с аккуратно собранными в густой короткий хвостик волосами. Но сын ни разу не принимал его как пациента, и теперь Мюррей с удовлетворением отметил, как спокойно и рассудительно тот себя ведет.
Тем временем прибыла скорая: пятеро мужчин протопали наверх, как пожарная бригада, в ботинках и парусиновых жилетах, с тяжелыми пластиковыми ящиками в руках, и принялись одновременно задавать множество вопросов, измерять давление и ставить капельницу. Мюррей мог только кивать и мотать головой, а когда его потащили вниз на каталке, он подумал, не настал ли конец привычной ему жизни, не произошло ли то самое событие, которое отправит его в дом престарелых; не зря Рут все время твердила, что рано или поздно ему понадобится особый уход, — возможно, уже нет «рано или поздно»; возможно, осталось только «здесь и сейчас», и у Мюррея было ужасное чувство, что между вчерашним вечером и сегодняшним утром он потерял и самостоятельность, и авторитет в качестве старейшины семьи. С этого момента, с упавшим сердцем подумал Мюррей, дети станут распоряжаться его судьбой.
Его вывезли на улицу, спустили по ступеням крыльца, погрузили в карету скорой помощи, и он посмотрел в окно. За стеклом стояли трое его детей, сбившиеся вместе: Джордж в спортивном костюме, Лиззи в джинсах и Рут в том же самом поношенном розовом халате. Родители Лиллиан подарили его дочери на Рождество, вспомнил Мюррей (по крайней мере, воспоминания остались при нем!). Он так и видел, как жена со свисающей с губ сигаретой сидит на обитом ситцем диване в освещенной солнцем гостиной в Конкорде и открывает большую коробку из магазина «Джордан Марш». В то же Рождество они купили детям новые лыжи и комбинезоны, а когда выходные закончились, Мюррей и Лиллиан начали присматривать дом в Белых горах, чтобы проводить там уик-энды и школьные каникулы; они надеялись, что свежий воздух и физическая активность уберегут детей-подростков от неприятностей.
Хочешь рассмешить Бога? Расскажи ему о своих планах.
Кто это сказал?
Джордж приник к квадратику дневного света:
— Мы поедем следом. Ты поправишься, папа.
Конечно, подумал Мюррей без малейшего раздражения, потому что знал, что так всегда говорят глубоко больному человеку, хотя прекрасно понимают, что дни его уже сочтены. Он хотел попросить Джорджа — вообще-то, всех трех детей — не волноваться, но побоялся, что изо рта снова вырвется какая-то абракадабра, и просто показал большие пальцы.
— Вам не холодно, мистер Блэр? — поинтересовался врач.
Мюррей помотал головой. Ему было удобно. Но как только машина тронулась, закружилась голова и стало тошнить, поэтому он закрыл глаза. Ему представлялся дом в Конкорде весной, когда в саду начинали зеленеть деревья и зацветали рододендроны. Мюррею не нравился их тревожный лиловый оттенок, и он порывался их обрезать, но вскоре они увяли, и во дворе обосновались красные и желтые тюльпаны — леденцовый сад, как он это называл, — и действительно, на третий или четвертый день рождения Лиззи, он точно не помнил, Лиллиан воткнула в землю гигантские спиральные леденцы на палочках для стайки девочек, пришедших на праздник в пышных юбочках и черных лакированных туфельках. А еще он видел, как его дети, вереща от восторга, резвятся в струях оросителя в тот субботний день, когда он сидел на заднем крыльце и читал протоколы судебных заседаний. Потом его мысли снова обратились к Рождеству, когда на перилах были развешаны гирлянды, а высокая бальзамическая пихта наполняла дом хвойным ароматом.