— Ты можешь пристрелить Бермана, ухлопать этого мерзавца! — крикнул кто-то из толпы. — Черт возьми! Уж это-то ты можешь!
— Эх ты, бедолага, — пробормотал Энникстер и повернулся уходить.
Ну что тут можно было сделать? Да ничего! Дайк, оставив наконец город позади, сидел один в своей телеге и в который раз перебирал в уме все, что случилось с ним. Там, в городе, советы, наставления, даже предложения денежной помощи сыпались на него со всех сторон. Не было недостатка и во всевозможных хитроумных планах и замечательных проектах. Но все это было ни к чему. Щупальца держали его крепко. Выхода у него не было.
Он ехал мимо неогороженных полей, все более удаляясь от Боннвиля, и постепенно гнев его остыл, на смену вернулись недоумение и апатия. Он не думал о том, что ждет его через час, не строил планов даже на завтрашний день. Он не знал что делать. Выхода у него не было.
Безучастный, обессилевший, чуть придерживая вожжи в отказывающихся сжиматься руках и уставившись неподвижным взглядом в просвет между лошадиными головами, он ехал по дороге, отдавшись на волю лошадей. Он смирился с судьбой. Ему ни до чего больше было дела. Да и что толку барахтаться. Выхода у него не было.
Упряжку он в свое время купил в Лос-Муэртос; и, чувствуя руки хозяина, лошади свернули на шоссе и направились к усадьбе Деррика.
Дайк в задумчивости не заметил этого и очнулся только, когда лошади, почуяв воду, остановились у водопойной колоды перед питейным заведением Карахера.
Дайк увидел, куда заехал, и вылез из телеги. А, в общем, все равно. Раз уж он отклонился так сильно в сторону, то может теперь добираться до дому и по шоссе. Расстояние одинаковое. Он медленно отпустил удила и, стоя рядом, наблюдал за тем, как пьют лошади.
— Просто не представляю, — бормотал он, — что теперь делать…
На пороге появился Карахер; его багровое лицо, рыжая борода и ярко-красный шейный платок на темном фоне дверного проема бросались в глаза особенно сильно. Он громко приветствовал Дайка:
— Здорово, сосед!
Дайк поднял глаза и вяло кивнул.
— Здравствуй, Карахер, — ответил он.
— Ну, рассказывай, — продолжал владелец заведения, подходя ближе, — что новенького в городе?
Дайк рассказал. Багровое лицо Карахера потемнело. Глаза его сверкнули из-под бровей красным цветом. В ярости он разразился целым потоком проклятий.
— Пришел, значит, и твой черед! — кричал он. — Выходит, эта компания не только против богатых фермеров ополчилась. Они и к беднякам не брезгуют в карман руку запустить. Ну, когда-нибудь они получат порцию свинца в живот. Так вечно продолжаться не может. Когда-нибудь они напорятся на смелого человека, который может и сдачи дать, который будет разговаривать с ними, держа в одной руке факел, а в другой динамитную шашку.
Он поднял вверх крепко сжатые кулаки.
— Боже милостивый! Когда я думаю обо всем этом, у меня в голове мутится, я в бешенство прихожу. О, если бы только народ понял, что он сила! Если бы только я мог пробудить его! Не в одном Шелгриме тут дело, есть и другие. Все эти наши магнаты, все эти мясники, кровопийцы — тысячи их! Но они еще свое получат! Сполна получат, дай только срок!
Бывший машинист и хозяин кабачка прошли в комнатку позади бакалейной лавки, где торговали вином, чтобы обсудить на досуге новое безобразие во все подробностях. Дайк, до сих пор не пришедший в себя, поглощенный своими мыслями, присел к одному из столиков, и Карахер, зная, что требуется в таких случаях, поставил перед ним бутылку виски и стопку.
Случилось так, что Пресли, ездивший в Боннвиль за почтой, решил на обратном пути заглянуть в лавку Карахера — ему надо было купить графитную смазку для велосипеда. Из комнатки, отделенной от лавки тонкой перегородкой, доносился разговор Дайка с Карахером. Дверь была полуоткрыта, и он отчетливо слышал каждое слово.
— Ну, выкладывай, — подгонял Дайка Карахер.
Дайк уже, наверное, раз пятьдесят рассказывал, что приключилось с ним. Его повествование приняло определенную форму. Он употреблял одни и те же выражения и обороты. Рассказ как бы отпечатался у него в мозгу. Так будет он отныне повествовать о происшедшем каждому, кто пожелает его слушать, день за днем, из года в год, до конца жизни.
«…А я исходил в своих расчетах из тарифа в два цента. Но стоило им увидеть, что я на этом заработаю, и они тут же удвоили тариф: „что можем выжать, то и берем“, — как сам Берман сказал, а я все, что имел, заложил ему. Вот так они и разорили меня, загнали в угол, связали по рукам и ногам, и выхода у меня нет…»
Он то и дело прикладывался к стопке, и его искренний гнев, понятная нескрываемая ярость сгустились, подернулись мраком и перешли в глухую ненависть. Карахер, уверенный в том, что приобрел в лице Дайка горячего адепта, налил ему еще.