- По правде говоря,- ответил редактор,- я как-то не задавался этим вопросом. Мне казалось, что вы сразу поймете, как выгодно для вас подойти к этому по-деловому. Видите ли, Губернатор, я не собираюсь публиковать эту статью и не позволю, чтоб кто-нибудь ознакомился с ней и ее напечатал,- так вот мне кажется, что долг платежом красен. Вы меня поняли?
Магнус понял, и им вдруг овладело неодолимое желание схватить вымогателя за горло и придушить его на месте или, по крайней мере, выплеснуть на него всю силу своей ярости, приводившей некогда в трепет партийные съезды. Однако его тут же осенило - только праведный гнев может быть сокрушительным. Его боялись потому, что он был прав; гнев его был правый и потому страшный. Теперь же почва ушла у него из-под ног, и виной тому был он сам. Да, слаб тот муж, что совесть потерял. Он стоял перед этим провинциальным редактором, этим продажным рупором железной дороги и, чувствуя себя обреченным. Он был в полной власти этого человека. Уличенный в даче взятки, он вынужден был глотать его оскорбления.
Дженслингер встал, разглаживая шляпу.
- Вам, конечно, нужно время подумать,- сказал он, - ну и, разумеется, такую сумму сразу не раздобудешь. Мы начинаем верстать субботний номер в пятницу, часа в четыре, и часа в два полуночи запираем готовые печатные формы в шкаф. Я надеюсь, мистер Деррик,- прибавил он, оборачиваясь с порога,- что в субботнем номере «Меркурия» вы не найдете никаких неприятных сюрпризов.
Он вышел, притворив за собой дверь, и через минуту Магнус услышал шуршание колес его дрожек по гравию аллеи.
На следующее утро Магнус получил письмо от Геттингса - владельца ранчо Сан-Пабло, расположенного близ Висейлии. В нем сообщалось, что на всех фермах, расположенных вокруг Висейлии и кровно затронутых действиями железной дороги, все взрослые мужчины поспешно вооружаются и проводят военные учения, и что в их краях поддержка Союзу обеспечена. «Теперь, однако,- говорилось далее в письме,- мне придется напомнить вам одно обстоятельство, чрезвычайио неприятное. Вы, надо полагать, не забыли, что на последнем заседании Комитету было предъявлено обвинение в мошенничестве при выдвижении кандидатуры одного из членов Железнодорожной комиссии и последующем избрании его, причем обвинение это, как ни прискорбно, исходит от того самого члена Комиссии, и выдвинуто оно было, дорогой мистер Деррик, против Вас лично. Мне непонятно, каким образом сведения о тайных действиях Комитета могли просочиться наружу. Со своей стороны хочу заверить Вас в своей беззаветной преданности и безоговорочной лояльности. К большому моему сожалению, вынужден сообщить Вам и то, что эти порочащие Вас слухи не только распространяются в нашем районе, но и используются врагами Союза в своих целях. С прискорбием должен отметить, что кое-кто из членов Союза,- как вы знаете, в нашем Союзе имеется немало мелких фермеров, невежественных португальцев и прочих иноземцев,- принимают эти слухи на веру, что, естественно, порождает брожение в их рядах. Даже если допустить, что при выборах Комитету пришлось прибегнуть к сомнительным мето дам,- хотя мне лично это кажется маловероятным,- я не нахожу, что это должно как-то отразиться н| доверии членов Союза к своим руководителям. Но paз уж мы так много говорим о своем моральном превосходстве в противовес бесчестным приемам железной дороги, полагаю, что следует без промедления рассеять малейшие сомнения на этот счет. Думаю, что публично опровергнуть эти основанные на слухах обвинения означало бы, что Вы придаете им слишком много значения, однако, не могли бы Вы написать мне письмо, изложив в нем со всеми подробностями, как велась кампания, как намечались кандидатуры и как проводились выборы? В свою очередь, я мог бы показать ваше письмо всем сомневающимся, и это сразу рассеяло бы всякие подозрения. Хорошо бы Вы написали его как бы по собственному почину, без ссылок на мое письмо Но это всего лишь совет, действуйте по своему усмотрению - я заранее выражаю полнейшее согласие с любым Вашим решением».
Письмо заканчивалось повторными заверениями в шетной преданности и изъявлением полного доверия.
Магнус читал письмо в одиночестве. Он аккуратно спрятал его в бюро для хранения документов и отер платком пот со лба и с лица. Минуту он стоял оцепенело, держа руки со сжатыми кулаками по швам.
- Одно к одному! - бормотал он, тупо уставившись в противоположную стену.- О Господи - одно к одному. Как же мне быть?
Вот она, горечь бесплодного сожаления, вот она сделка с совестью, раскаяние в дурном поступке, совершенном сгоряча. Как унизительно сознавать, что тебя вывели на чистую воду; какой позор быть схваченным за руку, застигнутым на месте преступления, как школьник, шарящий в чужой парте. Но хуже всего утрата чупства собственного достоинства, сознание, что авторитет твой пошатнулся, гордость уязвлена, а сила, позволявшая подчинять окружающих своей воле, тает, влияние сходит на нет. Тут-то и начинаются всякие хитрости, чтобы ввести в заблуждение публику, всевозможные уловки и фокусы ради сохранения лица: ложь, громкие слова, притворство, напыщенность, бахвальство там, где раньше был непререкаемый авторитет и отсюда стремление закрыть глаза на то, отчего не уйти, опасение, что тебя подозревают, постоянный страх перед обывателем, чувство неловкости при встрече с кем-то глазами - что могли означать эти слова, этот взгляд, этот жест?