Если раньше Энникстер заботился исключительно о себе, то теперь он думал исключительно о Хилмо. Время, когда забота о ком-то другом расширится и превратится в заботу о многих, было еще впереди, но его уже и сейчас заботила мысль о еще не рож денном ребенке; он уже - как в случае с миссис Дайк,- взял на свое попечение чужого ребенка и чужую мать, с которыми его связывало одно лишь чувство сострадания. Пройдет время, круг людей, нуждающихся з его внимании, будет расширяться, и настанет день. когда этот суровый, себялюбивый человек станет терпимым и великодушным, добрым и снисходительным.
Но пока что две стороны его натуры вели между собой борьбу. Ему предстояло еще одно сражение, последнее и самое жестокое: он должен был отразить врага, который поднял руку на его дом, его очаг. И лишь когда все утрясется, возобновится этот процесс духовного обновления.
Хилма высунулась из брички и окинула взглядом равнину, расстилавшуюся перед надвигающимся строем охотников.
- А где же зайцы? - спросила она Энникстера.- Ни одного не вижу.
- Пока что они далеко впереди,- ответил он.- Вот, возьми бинокль.
Взяв протянутый полевой бинокль, Хилма поднесла егo к глазам и подкрутила немного.
- Да, да! - вскричала она.- Теперь вижу! Вижу штук пять-шесть. Но они где-то очень далеко.
- Бедняги вначале еще пытаются удрать.
- Еще бы! Смотри, как бегут - совсем отсюда крошечные. Скачут, а потом присаживаются отдохнуть, навострив уши.
- Смотри, Хилма, вон один совсем близко.
Шагах в двадцати от них как из-под земли выскочил большой зайчище; он поднял длинные с черными кончиками уши и в несколько скачков скрылся из вида. Его серенькое тельце затерялось на фоне серой земли.
- Какой большущий!
- А вон и еще один!
- Да, да, смотри, как несется.
С поверхности земли, на первый взгляд лишенной всякой жизни, где, казалось, трудно было бы спрятаться даже полевой мышке, с приближением охоты то там, то тут поднимались зайцы. Сперва изредка и по одному, потом все чаще и сразу по два, потом по три. Они удалялись скачками по равнине; ускакав достаточно далеко, останавливались и прислушивались, навострив уши, а потом снова мчались дальше. Все новые и новые зайцы присоединялись к ним; они то припадали к земле, плотно прижав уши, то вдруг вскакивали и шарахались куда-то вбок, тут же возвращались, и с быстротой молнии скрывались из виду, только затем, чтобы освободить место другим.
Постепенно впереди на жнивье становилось все больше и больше зайцев. Для спасения своей жизни они выкидывали самые невероятные фортели, и не было двух зайцев, которые вели бы себя одинаково. Один залегали в ложбинках между двумя комьями земли и упорно лежали там, притаившись, до тех пор, пока над ними чуть что не нависало лошадиное копыто, и только в самый последний момент выскакивали из своего укрытия. Другие выносились вперед, но постоянно останавливались, словно чуяли, что ничего хорошего их впереди не ждет. А иные, когда их вспугивали, молниеносно вспрыгнув, делали петлю и стремглав бросались назад, пытаясь с опасностью для жизни проскочить между повозками. Всякий раз, как это случалось, поднимался дикий рев:
- Не зевайте! Не дайте ему удрать! Держите, держите!
- Вон он, вон!
Трубили в рог, звонили в колокольчики, колотили в жестяные тазы. Иногда зайцу удавалось уйти, но иногда, одурев от шума, он бросался сломя голову назад, словно все зависело от того, сможет ли он удрать от врагов сейчас, в эту минуту. Один раз совсем ошалевший заяц запрыгнул даже в бричку, прямо на колени к миссис Деррик, но тут же выскочил и был таков.
- Бедный маленький трусишка! - воскликнула она и долго еще ощущала на своих коленях прикосновение трясущихся лапок и на миг прижавшегося
к ней пушистого зверька с неистово колотящимся сердцем.
К полудню число зайцев, которых можно было разглядеть в полевой бинокль Энникстера, составляло многие тысячи. То, что издали казалось просто землей, в бинокле превращалось в копошащуюся массу зверьков, которые вспрыгивали, прижимались к земле, метались из стороны в сторону, сбивались в кучки - великое множество настороженных ушей, белых хвости ков, мелькающих лапок. Фланги изогнутой линии повозок начали понемногу сближаться; ферма Остермапа осталась позади, облава перешла на поля Кьен Сабе.
Как ни странно, зайцы с часу на час становились все менее пугливыми. Поднятые, они уже не мчались с такой быстротой и так далеко, как вначале; сделав два-три неуверенных прыжка, они ложились на землю и прижимали уши к спине. Постепенно кольцо людей и повозок вокруг основного табуна начало смыкаться. Число зайцев с каждой минутой росло. Теперь их были уже не тысячи, а десятки тысяч. Жнивье буквально кишело ими.