Магнус, понимая, что возражений у Энникстера хватит до самого вечера, не стал настаивать. Он сел в коляску, и Хэррен подобрал вожжи.
- Дело хозяйское,- сказал он.- Сможете, так приезжайте. Мы обедаем в семь.
- Я слыхал, вы решили не сдавать в этом году свои земли в аренду? - сказал Энникстер несколько вызывающе.
- Подумываем,- ответил Магнус.
Энникстер презрительно фыркнул.
- Пресли передал вам мое мнение на этот счет? - спросил он.
Нетактичный, грубоватый и привыкший называть вещи собственными именами, Энникстер способен был и Магнуса назвать в лицо дураком. Но не успел он договорить, как в воротах показался Берман в своей одноколке и, не спеша подъехав к крыльцу, остановил лошадь рядом с коляской Магнуса.
- С добрым утром, господа,- сказал он, поклонившись обоим Деррикам, будто видел их сегодня впервые.- Приветствую вас, мистер Энникстер!
- А вам какого черта понадобилось?- спросил Энникстер, глядя на него в упор.
Берман исподтишка икнул и погладил мясистой рукой себя по животу.
- Да так, мистер Энникстер,- ответил он, игнорируя воинственный тон молодого фермера.-Хотел только напомнить вам, мистер Энникстер, что вам следует следить за состоянием своей изгороди. Прошлой ночью на путях оказалось много овец, по эту сторону Эстакады, и я подозреваю, что они серьезно повредили в этом месте балласт. Мы - железная дорога - не можем огораживать железнодорожное полотно. Фермерам вменяется в обязанность содержать изгороди в порядке. К своему глубокому сожалению, должен заявить протест…
Энникстер снова лег в гамак и, растянувшись во всю длину, спокойно сказал:
- Убирайтесь к черту!
- Это в равной степени и в ваших интересах и в наших, чтобы безопасность населения…
- Я сказал - убирайтесь к черту!
- Может, это говорит об упорстве, мистер Энникстер, но…
Внезапно Энникстер вскочил, выставив вперед подбородок и стиснув зубы, подлетел к краю веранды, багровый до корней своих жестких рыжих волос.
- Вы!..- крикнул он.- Я вам скажу, кто вы! Куриная чума - вот вы кто!
Ему казалось, что худшего оскорбления не придумаешь. Дальше идти просто некуда.
- … говорит об упорстве, но не о здравом смысле.
- Может, я починю изгородь, а может, и не починю! - закричал Энникстер.- Я знаю, о чем вы: об этом неизвестно откуда взявшемся паровозе прошлой ночью… А вы не имеете права гонять поезда в черте города на такой скорости.
- Какой же это город? Овцы были по эту сторону Эстакады.
- А она как раз и находится в пределах Гвадалахары!
- Да что вы, мистер Энникстер? От Эстакады до Гвадалахары - добрых две мили.
Энникстер приосанился, обрадованный возможностью поспорить:
- Какие две мили! Да тут не будет и мили с четвертью. Даже мили не будет. Пусть Магнус скажет.
- Я про это ничего не знаю,- заявил Магнус, не желая вступать в спор.
- Нет, знаете! Не увиливайте, пожалуйста! Каждый дурак знает, сколько от Эстакады до Гвадалахары. Пять восьмых мили, не больше.
- От железнодорожной станции Гвадалахары до Эстакады,- невозмутимо заметил Берман,- не меньше двух миль.
- Вы все врете!- закричал Энникстер, взбешенный хладнокровием Бермана.- И я могу вам это доказать. Однажды я прошел это же расстояние по Верхней дороге, а я знаю, с какой скоростью хожу. Если я могу пройти за час четыре мили…
Магнус и Хэррен уехали, оставив Энникстера выяснять с Берманом отношения.
Когда, наконец, и Берман уехал, Энникстер снова лег в гамак, докончил чернослив и прочитал еще одну главу «Копперфилда». Затем закрыл лицо открытой книгой и уснул.
Час спустя, когда время уже близилось к полудню, он вдруг проснулся от собственного оглушительного храпa и сел, протирая глаза, жмурясь от яркого солнца. Во рту был такой гадкий вкус, оттого что он спал с разинутым ртом, что он пошел в столовую, налил себе стакан виски с содовой и выпил в три глотка, после чего сразу почувствовал себя лучше, и у него пробудился аппетит. Энникстер трижды нажал кнопку электрического звонка на стене за буфетом, давая знать на кухню, находившуюся в отдельном флигеле, что готов обедать. И тут же подумал: хорошо бы обед принеслa Хилма Три, хорошо бы она и за столом прислуживала.
При усадьбе Энникстера имелась небольшая сыроварня, где изготовлялся сыр и другие молочные проемы в количестве, не превышавшем нужд обитатели усадьбы. Вел хозяйство старик Три с женой и дочерью Хилмой. Случалось, что троим там нечего было делать, и Хилме приходилось искать себе другое занятие. Она помогала на кухне, а раза два в неделю, замещая мать, производила уборку в доме Энникстера, стелила кровать, наводила порядок в его комнате и подавала обед. Этим летом она гостила у родственников, живших в небольшом городке на Тихоокеанском побережье, но с неделю назад вернулась, и Энникстер случайно застал ее в сыроварне. Высоко закатав рукава свежевыстиранной голубой блузки, она занималась изготовлением сыра. Энникстеру запомнились ее гладкие белые руки, округлые и прохладные на вид. Он никогда не поверил бы, что у молоденькой девушки могут быть такие полные, красивые руки. К своему удивлению, укладываясь спать, он поймал себя на том, что думает о ней, а, проснувшись утром, забеспокоился - не снились ли ему прошлой ночью прекрасные белые руки Хилмы. Но тут же обозлился на себя го, что такие мысли лезут ему в голову, и разразился бранью в адрес всего женского племени. Нечего мужчине исякой дрянью мозги забивать. Имел уже он опыт в Сакраменто… И хватит! Женщины! Да кому они нужны? Уж он-то как-нибудь без них обойдется. Вздумала как-то раз, когда он зашел в сыроварню, состроить ему глазки. Не иначе как прельстить захотела. Только он видит их всех насквозь. Она у него дождется, пускай попробует. В следующий раз он так ее шуганет, что она своих не узнает. Он решил показать этой девице с сыроварни ее настоящее место, чтоб она убедилась в его безразличии и в полном отсутствии интереса к ней как к женщине. Однако, когда на следующее утро Хилма принесла ему завтрак, он лишился дара речи, лишь только она переступила порог его комнаты, и сидел, окаменев от смущения и уставив глаза в тарелку.