— Что вы фигнёй какой-то занимаетесь, Давид Георгиевич? Зачем вам это?
— Ничего, Серёжа, поживи по-спартански, так сказать. Тебе ж восемнадцать, скоро в армию, значит. Так что привыкай к тяготам и лишениям походной жизни.
— Не красят вас такие поступки, — сказал я.
Он хмыкнул, ничего не ответил и отключился.
— Ну давайте, братва, — повернулся я к своим дружкам. — Показывайте хозяйство своё. Принимать буду.
Они заржали, а я повернулся к Лене.
— Лена, вы не волнуйтесь. Ничего они вам не сделают и Вадиму Андреевичу тоже. Всё хорошо будет, не бойтесь.
Она сглотнула, молча кивнула, проводила нас взглядом. Мы снова вышли в коридор.
— Ну чё, братан? — ухмыльнулся Кутя. — В опочивальню?
— Очумевальню свою я уже посмотрел. Я там как на этом диване спать-то вообще буду?
— Ну, сначала голова, потом ноги, потом жопа, — хмыкнул Парус. — По частям, братан.
— Короче, захочешь на горшок, постучишь…
— Я уже хочу, кстати, — перебил я.
— Слышь, Аладдин, — кивнул Парус узбеку, — отведи его на горшок. Короче, Серый, захочешь — постучишь в дверь. Тук-тук. Тук-тук-тук. Понял? Тебя отведут.
— Отведут? — хмыкнул я. — Кто? Говняный конвой?
— Тут кенты реальные дежурят, — сказал Толян. — Только ты особо-то не дёргайся. Шутки шутками, но могут быть и дети.
Он подмигнул, расстегнулся и откинул полу куртки, показывая мне торчащую из-за пояса рукоять «Макара».
— Вот так, братан. Без обид.
Я покачал головой:
— Пушкой мне грозит. Братан, ага. Брат так брат.
— Не мы такие, жизнь такая, — ощерился Парус.
— Скажи мне, Парус, со жратвой у вас тут чё? — спросил я.
— Жратва будет, не ссы. Аладдин принесёт. Хвост от селёдки и свиной хрящик.
Они заржали.
— С голоду не пропадёшь, — миролюбиво кивнул Кутя. — Тут тушёнки китайской целый вагон. Али-баба, покажи ему, где толчок. Туалет оказался в конце коридора. Братаны мои туда не пошли. А Али-баба, он же Аладдин, со связкой ключей, сутулясь и шаркая ногами, побрёл в конец коридора.
— А вы чё сами, что ли меня стеречь будете? Или на этого калеку оставите?
— Да у нас здесь целая армия, — ответил Кутя. — Серый, ты главное не кипишуй, чё ты как маленький? Ну, посидишь пару деньков. Георгич сказал, что два-три дня, и всё. Перетрёте с ним, порешаете и всё опять путём будет. И ты это… Ты на нас-то не гони… Мы ж как бы люди подневольные…
— Люди подневольные. Хоть бы чаем угостили. А то больно строгие вы чё-то. Как не родные.
Они переглянулись.
— Ну, купца можно бахнуть так-то… — кивнул Кутя. — С конфеткой. Часик в радость, да, Андрюха? Да и тушёнки тоже не жалко.
— Не жалейте, пацаны. Жрать охота.
Пока они перешёптывались, я зашёл в туалет. Грязный, зачуханный, как в цеху, и вонючий. Здесь было только маленькое оконце, мутное, грязное, выходящее на территорию. Я встал на унитаз и посмотрел в окно. Фургон, на котором мы приехали, стоял на месте. Пролезть в это окно, конечно, я бы не смог. Но оно ещё и зарешечено было с обратной стороны. Короче, не вариант.
Они втроём поджидали меня в коридоре.
— Мы-то здесь не будем всё время торчать, — объяснил Кутя. — Но пацаны тут жёсткие. Поэтому ты жди спокойно, не дёргайся. Я тебе серьёзно говорю. Пошли, мы тебя сейчас, короче, накормим, напоим и поедем. Только ты не вздумай Георгичу нас сдать, а то он нас за доброту нашу на крюки подвесит, понял?
— Нет базара, пацаны. Всё, я понял. Благодарю вас. Вот это я понимаю, по-братски. Как там Стася, кстати? Дружите ещё?
— Дружим, дружим, — усмехнулся Толян.
— Всё — всё, — прервал телячьи нежности Парус. — Давай, в натуре, спокойненько, без разговоров.
— Да я понял, понял. Дайте хоть книжку какую-нибудь или журнал.
— Возьмёшь сейчас на кухне порнушку, — скривился Парус.
Мы свернули в другой коридор, двинули дальше и остановились перед двустворчатыми дверями. В конце коридора, была открыта дверь, оттуда доносились голоса. Судя по всему, там было человека три-четыре. Смотрели хоккей.
— А это что за свинобойня-то здесь? — поинтересовался я.
— Тебе-то чё? — бросил Парус. — На самом деле Кутю благодари. Я бы так подставляться не стал. Но он у нас добрый, блин. Старый потому что.
Кутя толкнул дверь.
— Давай, заходи, пацаны.
Мы вошли в кухню. В отделанном старой кафельной плиткой помещении стояли шкафы, электрическая плита, чайник, стол, застеленный потрескавшейся клеёнкой. Всё было старым, грязным и неприятным.
Кутя достал из шкафа пачку чая и коробку кускового сахара. Положил на стол пакет с пряниками. Парус включил электрочайник. Приборы лежали в ящичке на тумбе. Кутя взял из ящичка тупой столовый нож, начал пилить чёрствый хлеб.