Некромант задумчиво посмотрел на меня, потом произнёс спокойно, будто рассуждал сам с собой: — Если рецепт противоядия и существует, то только в одном месте — в кабинете начальника стражи. Надо либо, чтобы ты туда попала и всё обыскала, либо чтобы туда пробрался кто-то из нас.
— Нет, — резко перебил Макс. Голос у него был резкий, в нём сквозила ярость. — Это не вариант. Ты слышишь, Неш? Это слишком опасно. Если они хоть на секунду догадаются, что ты помогаешь нам — не посмотрят на то, что ты служительница. Пощады не будет.
— Я и не говорил, что это легко, — Неш скрестил руки на груди и чуть прищурился. — Но другого пути может и не быть.
— Чёрт возьми! — взревел дракон, сжав кулаки. — Перестань подталкивать её! Она не должна рисковать!
— Макс, — спокойно ответил некромант, — мы оба знаем: она всё равно пойдёт. Лучше, если она будет понимать, что искать.
— Довольно! — перебила я их, сжав руки в кулаки. — Хватит спорить. Я всё поняла. Осталось только решить, как это сделать.
Оба уставились на меня, но я уже отвернулась — потому что решение в голове начало складываться, и остановить меня было уже невозможно.
Я поймала себя на том, что стою посреди приёмной и слушаю собственное сердце. Хватит метаться — дел у меня на ночь глядя полно. Приём давно закрыт, значит, самое время закрыть и день. Не утренние молитвы, не благодарность за рассвет — ритуал завершения: очистить, запечатать.
Сначала — порядок в вещах. Я опустила засов на входной двери и провела по дереву двумя пальцами: тонкая нить света легла в щель и мягко вошла в древесину, как в воск. Замок щёлкнул как-то особенно удовлетворённо — это уже магическая печать. На столе остался переписанный за день список назначений — травы, дозы, кому когда вернуться. Я свела его в тетрадь, поставила точку и над ней — маленький лучистый кружок. Точка — окончание, кружок — светлая точка сборки дня. Тетрадь, ладанка, ключи — всё должно лежать по своим местам до рассвета.
Руки. Обязательное. Я налила в бронзовую чашу воды, бросила щепоть соли и каплю миртового масла. Вода зашептала, и когда я окунула ладони, звук по коже пошёл, как шелест тончайшей ткани. От кончиков пальцев к запястьям разошлось ясное, прохладное: снимаю с себя всё, к чему в течение дня липли чужие боли и страхи. Стряхнула — капли упали в чашу серебристыми бусинами. Воду вылила в глиняный кувшин — её унесу во двор, под корень старого жасмина. Пусть земля допьёт то, что мне не нужно.
Теперь — окуривание. Я зажгла угольную таблетку щипчиками и опустила её в моё кадило — старое, любимое, с длинной цепочкой и крышкой в узорах. Пока уголь «схватывался», приготовила смесь: в ступку — ладан (за чистоту), щепоть розмарина (за ясность ума), белую шалфейную крошку (за защиту), немножко лаванды (за мир), совсем чуть-чуть зверобоя (за силу края, где мы живём). Пестик — кругами, неторопливо, пока запах не станет единым, а не голосами по очереди.
Уголь в кадиле разгорелся — выдохнуло тепло. Я сняла крышку, насыпала первую щепоть смолы. Дым поднялся тонкой, плотной струйкой, и в нём почти сразу зазвенело знакомое — лёгкий, золотой звон, будто литавры очень далеко, но ты знаешь, где. Это не звук — это узор для Света, чтобы он не заблудился в моём доме.
— Начнём, — сказала себе тихо. От двери — по часовой.
Приёмная сначала: три покачивания кадилом — у порога, у окна, над столом. Запах розмарина подхватил ладан, и воздух стал плотнее, чище. Я тихо проговаривала формулу, ровно, без нажима, как сквозняк читает занавеске: «Что пришло — уйдёт. Что осталось — пребудет. Чужое к чужому, моё ко мне». Дым лёг на косяки и под потолок тонким кружевом.
Коридор. Тут всегда тише, эхом гуляют шаги — я люблю прогонять из него шёпоты, которые случайно приносят люди. Кадило — два качания, и на камне пола свет тонко зарубцовывается, как на коже от царапины. Я ставлю маленькие знаки на стыках плит — едва заметные, прозрачные, но до утра ни одна тяжёлая мысль тут не задержится.
Лазарет — задержалась дольше. Это место держит боль, как ткань держит запах трав. Я открыла окно, впустила холодок, чтобы дым не кружил зря. Три глубоких, широких круга кадилом — по углам, один — над постелью. Полынь бы сюда пошла крепко, но полынь — трава для пределов, а у меня дом. Я положила на уголь слегка растолчённый шалфей вторым слоем — дым стал молочным, ласкающим кожу. Молитва тут меняется: «Пусть останется то, что лечит. Уйдёт то, что не моё». Досчитала до семи дыханий на каждом месте. Семь — всегда достаточно.
Кухня. Здесь свои духи живут — хлеб, вино, огонь. Я лишь отметила очаг, провела полосой дыма над столом, шепнула: «Дом кормит — дом хранит». Звучит по-деревенски, но работает. В углу, у солонки, чей-то смешок журчал — Макс, наверно, оставил воспоминание о вчерашних шутках; дым взял и его, пригладил.