Гостиная. Тени мягче, стулья — ровнее. Тут мы смеёмся, ругаемся, дышим вместе. Я качнула кадилом над диваном и почти неосознанно улыбнулась — ладан лёг как покрывало.
В моей спальне задержалась на миг у порога. Спала не одна. Должно бы кольнуть — привычная мысль-кнут. Я осторожно, без вызова, провела кадилом дугу по воздуху, будто гладя. Дым принял это как факт. Никакого удара. Только тепло.
Последняя — ритуальная. Я всегда оставляю её напоследок — как точку в предложении. Здесь камень алтаря поглощает любой звук, и любое слово слышно сразу далеко. Я поставила кадило на цепочку, чтобы оно висело и дышало, как живое, и пошла кругом, верёвочку света наматывая на невидимую катушку дома. Девять шагов — девять лёгких раскачиваний. На уголь добавила крупинку мирры — за память о тех, кто приходил. Мирра горит как старое вино — глубоко, медленно, в дыму есть тень горечи, и оттого чисто по-взрослому.
— День закрыт, — сказала вслух, когда круг сошёлся на алтаре. Слова легли на камень и ушли в него, как дождь в сухую землю. Я поставила кадило на постамент, прикрыла крышку, чтобы дым стал тоньше, и позвонила в крошечный колокольчик один раз — хватит.
На пороге ритуальной я остановилась, провела ладонью по косяку и тонкой ниткой света «подшила» пространство, как подгибают край ткани, чтобы не махрился. Затем сняла со стены белую чашечку с солью, провела солью по порогу — ровной линией, без щелей. Не чтобы не пустить — чтобы возвращаться входящим уже другими.
Воздух стал прохладнее, тише. Запахи переплелись — ладан, шалфей, лаванда, под ними — мой дом, тёплый, живой. И где-то в глубине — знакомое, недавнее: утренняя тьма, которой Неш укрывал меня от кошмара, — беззубая, мягкая. Я поймала себя на том, что не боюсь. Свет не ударил — и это всё ещё удивляло, но удивляло без паники.
Я вынесла кувшин с «рабочей» водой во двор и вылила под жасмин. Земля жадно втянула, листва чуть дрогнула, и странно было чуточку легче — как всегда после правильного дела, сделанного вовремя.
Вернулась, поставила кадило в миску с песком, накрыла крышкой до конца — пусть дотлевает. Ниточки света на косяках уже остекленели, стали невидимыми. Дом вздохнул — я это слышу: в углах стало свободно, как после горячей бани.
— Готово, — сказала сама себе и только тогда заметила, как за моей спиной стихло пыхтение. Макс всё ещё был где-то в доме — чувствовался, как жар у очага, — но ритуал пригладил и его углы. Я провела ладонью по груди, нащупывая собственный ритм, и улыбнулась краешком губ. День закрылся. Дом чист. Можно жить дальше.
Я подняла руки к небу, медленно провела ими над собой, словно смывая остатки сна, и зафиксировала жест, завершив обряд. Лёгкий холодок пробежал по коже — знак, что ритуал принят.
Но стоило открыть глаза, как в поле зрения снова оказался Макс. Он ходил из угла в угол, сжимал кулаки и пыхтел так громко, что его дыхание заглушало мои собственные слова. Я старалась не обращать внимания, но это стало невозможным, когда он в третий раз резко повернулся ко мне, и его глаза полыхнули так, будто он готов был разнести весь дом.
— Макс, — сказала я и, сама не зная зачем, шагнула к нему. — Хватит.
Он остановился. Я подняла руку, коснулась его груди — и прежде чем он успел что-то сказать, встала на носки и быстро, почти в шутку, чмокнула его в губы.
На миг мир застыл.
Его глаза расширились, дыхание перехватило, он словно превратился в каменную статую. Я уже собиралась рассмеяться и отступить — вот только шутка не удалась.
Потому что в следующую секунду дракон шагнул вперёд, прижал меня спиной к стене и накрыл мои губы поцелуем. Настоящим. Жарким.
Воздух вырвался из моей груди с тихим стоном. Его ладони легли мне на талию, пальцы впились сквозь ткань, не оставляя ни малейшего шанса отстраниться. Он целовал меня так яростно, будто хотел выжечь во мне всё — сомнения, страх, мысли. Я запуталась в собственных чувствах: смех внутри оборвался, а сердце начало биться так, что, казалось, ещё миг — и оно выскочит наружу.
Мир растворился. Остались только его губы — требовательные, властные, и мой собственный ответ, горячий, сбивчивый, слишком откровенный для служительницы света.
Жар поднялся выше, к щекам, вниз — в самый центр тела, заставляя мои колени дрожать, а руки цепляться за его плечи, будто он был единственной опорой во вселенной.
Макс прервал поцелуй только затем, чтобы вдохнуть, и снова вернулся ко мне, мягко прикусив мою губу. Его глаза сверкали — огнём, жадностью, и чем-то ещё, от чего внутри всё переворачивалось и горело.