— Неправда, — отозвался Мёнхо без капли обиды, — ты красива. Ты просто не видишь, не туда смотришь.
Сохи стояла рядом и смотрела точно туда же, куда и Мёнхо. По экрану как раз плыли голые ровные колени, угловато-округлые, трогательно-строгие, сомкнутые и придавленные весом ножа. Ничего такого, что восхитило бы. Обычные колени.
— Смотри, какая линия запястья. Ты изумительно точно попадаешь в образ, будто мысли подсматриваешь!
Сохи стащила мешающую маску. Лицо устало, что на него давит, прилипая, тонкий картон, обклеенный тканью. В кадре — а Мёнхо запустил запись сначала — смотрелось эстетично и уместно, но кожа протестовала, требуя свободы.
— Хочешь меня? — буднично спросила Сохи, удивляясь, что смогла удержать голос ровным и вообще осмелилась спросить. Мёнхо дышал к ней явно неровно, но ведь как к актрисе, да?
Он дёрнулся, в одно движение разогнувшись и развернувшись. Сохи зачесала пятернёй волосы назад, проведя по вспотевшему лбу. Она знала, что выглядела средне в этом костюме сумасшедшей убийцы, уж точно не соблазнительно. И она запретила себе думать, чего добивалась своим вопросом: отвратить Мёнхо или убедиться в его интересе именно к ней, к женщине.
Рубаха, подсохшая и от этого затвердевшая в неожиданных и неудобных местах, кололась и топорщилась. Ноги чесались от потёков не-крови. Надо быть повёрнутым, чтобы возбудиться от всего этого.
— Хочу, — севшим голосом откликнулся Мёнхо. И замолчал.
Потянулись мгновения, словно от него до неё каждой молекуле, потревоженной звуковой волной, требовалось в тысячи раз больше времени и энергии, чтобы передать возмущение дальше.
«Хочешь?» — не смогла произнести Сохи. Не получилось подчинить голос и нервы, чтобы уточнить, правильно ли она поняла Мёнхо.
— Хочу, — увереннее произнёс он. Воспринял её минутную слабость. Или решил быть откровенным.
— Из-за… Этого? — мотнула головой в сторону экрана Сохи.
— Нет.
Он шагнул ближе. Она видела, как протянулась его рука и как ладонь осторожно легла на плечо.
«Правда, что ли?» — не получилось засмеяться. Он ведь коснулся. Сжал нежно, сдвинув грубую ткань.
— Тебе больно? — спросил он не к месту. Сохи промолчала, это был непонятный вопрос, слишком много разных подходящих и неуместных мыслей теснилось в её голове. — Эта рубаха должна символизировать сумасшествие, она жёсткая.
Он склонился к её лицу и застыл. Взгляд ловил его взгляд и терял из-за близости. Да и сказать ничего не получалось, Сохи сама ведь предложила. Да, именно так — предложила, а не просто спросила, себе она врать не станет.
— Если отпущу тебя в душ, ты не вернёшься, — констатировал Мёнхо. И был прав.
— Дурак, — отозвалась Сохи, недовольная, что он угадал, и довольная, что не хотел отпускать. Хотя зачем ей секс с ним, зачем ей его вожделение, они же… коллеги? Друзья?
— Останься сегодня, — позвал он.
— Мне надо… — начала и тут же заткнулась Сохи. Её утром ждали на пробы, ей бы подготовиться.
Она развернулась под рукой Мёнхо, чтобы заглянуть ему в глаза издалека и прочитать по ним тайное — своё и его.
Она потянулась первой. Просто качнулась, кажется. Но закрывая глаза и представляя, какими должны оказаться его губы.
Мягкими и твёрдыми. Одновременно.
Уверенными.
Умеренными.
С привкусом маринованной редьки, которой он перекусывал перед съёмкой и в перерыве. У него с едой вечно проблемы какие-то, холодильник какой-то ерундой полон, откуда только бралось…
— Сохи, — выдохнул он протяжно, прежде чем снова поймать её губы в сладкий томительный плен.
А она давно не целовалась. Никогда — казалось. Будто до него, до его губ с этой редькой не придумали поцелуев. Касания, объятия были. А губами к губам, да чтобы дыхание пить — не существовало вовсе.