Маленький, слабый, адмирал без постоянного назначения, на побегушках у Таркина — вечный протеже без срока обучения. Раб хочет сказать больше, но она продолжает сама и мысленно проводит пальцем по изображению с лестницей: вот вершина, где мудрость гранд-моффа — что бесконечная чаша, и Даала припадает к ней губами, покорно встав на колени, как делает даже Лорд Вейдер перед императором Палпатином; пальцы скользят вниз, а память чертит виброклинком тонкие порезы на спине и бёдрах — метки принадлежности.
«Чем ты отличаешься от меня?»
Ей противно, что раб считает себя ей равным, но в остальном ничего не меняет: когда-нибудь каждый ученик поравняется с учителем. Вся верхушка имперской власти, взращенная на учении Тёмной стороны, инстинктивно отвечает взаимностью — Даала не исключение. Более того, не быть им и Таркину.
Уж слишком искренне она радуется, когда от рук Вейдера гибнет его сын Гарош — не мятежник, а овца на заклание, — и воображает, как, должно быть, убивается сейчас леди Таркин над разбитым наследием. Наверное, по-настоящему любящие не должны желать разрушений, разбитых сердец и горя, но ей любопытно, как будет выглядеть несгибаемый гранд-мофф сломленным.
Как и Даала, Таркин верен работе, затем — императору; где-то потом в списке идёт семья. Откровенный обман он глотает с радостью, как припарку, бросая гнев на повстанцев да инженеров Звезды Смерти, сокращая срок сдачи станции ещё на пару месяцев. Как не гордиться таким наставником? С обожанием в сердце Даала обращает взгляд вверх с нижней ступени лестницы.
Наивно считать, что то же испытание — проверка на верность и её жертва на алтарь Империи — обойдёт стороной; Даала заранее готова, ведь и терять-то особо нечего. Если Лорд Вейдер потребует уничтожить родной Ботаджеф, она тут же выстрелит с орбиты. На собрании с губ не сползает улыбка, а волосы лежат на плече, касаясь груди, единственным ярким, кричащим пятном на чёрно-сером фоне. Адмиралы и моффы часто прочищают горло, один лишь Таркин, подперев двумя пальцами подбородок, глядит спокойно, к провокациям иммунный.
Их близость после смерти Гароша трепетная и спокойная. Все силы уходят на работу, да и Таркин уже немолод, но только сейчас будто об этом вспомнил. Тишина между ними комфортная, какая-то красноречивая; порой Даале кажется, что они могли бы любить друг друга при других обстоятельствах, но, как ни странно, не находит их.
Она усаживается сверху, отвоёвывая право вести почти без боя и грустно улыбается, понимая, что это только прелюдия настоящей резни. Очевидно, что им понравится. Таркин тянет к ней тонкие паучьи пальцы, бережно убирает медные пряди с глаз, касаясь скул и плавно уходя к уголку полных губ — жест быстрый, даже невинный, но выбивает дух он сильнее силовых захватов Вейдера. Уж лучше бы резал и выворачивал нервы наизнанку, чем проявлял нежность. Даале нечего противопоставить, а потому — капитулирует, ускоряется, впивается пальцами в плечи, вьётся на нём медной змейкой и, сбивая дыхание, шепчет на пике:
— У меня ничего нет, кроме верности тебе.
— Знаю, — ведь он сам позаботился об этом, — а я не доверяю никому так, как тебе.
Доверие у Таркина связано только с работой, и Даала не ошибается, когда получает неофициальное назначение на сверхсекретный объект. Теперь она не тюремщица, а хранительница его главной жемчужины. Необитаемый кластер забит чёрными дырами — лучше места не придумаешь для научного комплекса, где родилась Звезда Смерти и не менее устрашающее вооружение.
Лишь на месте приходит понимание, во что она ввязалась, а следом — леденящий ужас: это и есть её испытание. Информационная блокада похожа на глухое двухстороннее зеркало, где Даала принимает сигналы основного флота, но сама — хоть кричи, хоть руками размахивай — для мира распалась звёздной пылью. Некоторых учёных будто никогда не существовало, кому-то смерть подстроили или из дома выкрали — это точка невозврата до тех пор, пока гранд-мофф Таркин не решит обратное.
Новости летят с опозданием, но даже из обрывков она понимает, что случилось самое страшное: умерли все, кроме Вейдера, который по чистой случайности оказался в истребителе, а не на станции, как весь командный состав. Моффы, адмиралы и сам Таркин — единственный, кто знает, где она, — расщепились на атомы. Мысль настолько абсурдная, что не умещается в голове.
«Ты. Это ты просрал Звезду Смерти. Ты убил его, — Даала не мечется, но очень надеется, что достаточно громко кричит в мыслях, чтобы прожечь насквозь космическую пустоту и достать треклятого Лорда Вейдера — а больше ей обвинить и некого. — Ты не уйдёшь от расплаты и однажды почувствуешь то же, что и я. Это неизбежно».
Железное нутро скрипит протяжно, кровит ржавчиной, но не ломается, держится на свежих скобах. Остановил бы кто-нибудь, остановил бы молчаливую агонию, эту лестницу, ведущую в никуда, но замкнутая интрига не пускает, держит в ловушке — теперь не только ментально, но и физически. Точно пойманный дух из сказки, Даала прикована, как магнитным якорем, клятвой, мертвецу подаренной; никто теперь не в силах освободить её.
Говорят, незаменимых нет. Император быстро найдёт кого-то на место гранд-моффа Таркина, но не Даала. Совершенно не хочется открывать глаза в том мире, где доктрина, которую они поддерживали вместе, рассыпается спустя неделю; где раб сам становится адмиралом и показывает, насколько прилежно выучил уроки. Истеричный смех нарушает траурную тишину, когда она наконец понимает, какой ученик всё-таки превзошёл учителя. Вскоре основной флот замолкает, и пустота окутывает разрушитель саваном. Остаётся только держать слово, оберегать жемчужину и учиться жить самостоятельно.
У неё нет ничего, кроме кластера чёрных дыр, никому неизвестной научной станции, верности и виброклинка, который сжимает крепкая, липкая от крови рука. Порез мерзкий, что шею не повернуть; волосы, срезанные одним движением, рассыпаются медной леской по полу. Ноги слабеют от усталости, а лестница впереди всё не кончается — может, следует остановиться, переждать, а потом начать сначала?