– Она, шлюха, посмела показаться на людях. Эта бесстыжая тварь решила вконец нас опозорить.
Дядя Муртуз отвесил тяжелую пощечину Сайпу. Тот опустил голову.
– Отвечай за свою сестру, чмошник! – ревел Муртуз.
– Видишь, Ансар, нечего ему отвечать!
Дядя сказал, чтобы я привел Зазу к оврагу Эссулрат. Подходя к нашему родовому дому, я увидел на плоской крыше сакли старую Асли, мою тетку по отцу. Тетя Асли сидела в лучах заката и пела тонким голосом куропатки языческую песню наших предков. И я вдруг вспомнил, как с ружьем в руках охочусь за куропатками. Травяной откос горы освещен закатными лучами – они в горах ярко-красные, теплые, нежные и скоротечные. Куропатки бегут от наползающей холодной тени вверх по освещенному склону – туда, где свет уходит за макушку горы. Я целюсь в куропатку, но не успеваю спустить курок. Куропатки бегут, семеня тоненькими красными ножками. Они в волнении дрыгают крылышками, едва поспевая за алыми лучами. Не дав им добежать до макушки горы, я стреляю дробью – их иногда падало сразу несколько штук. Я все это вспоминал, слушая тонкий и певучий, как флейта, голос тети Асли. Она болела грудной болезнью и, сидя на плоской крыше сакли, часто пела для самой себя. Тетя Асли пела для души. Когда я вошел в дом, Заза чистила чечевицу. Она готовила чечевичный суп и просила меня подождать.
Мать Зазы – Залму, строгая, замкнутая, всегда одетая в черное женщина, сидела рядом. Она чистила лук и, подняв слезящиеся глаза, пригласила меня сесть. Я сказал Зазе, что мне некогда ждать, и просил поторопиться. Она закинула в кипящую кастрюлю горсточку чечевицы и вышла вместе со мной на крыльцо. Я ей сказал, что кухонный передник она может оставить дома.
– Куда мы идем? – спрашивала она меня.
– Следуй за мной, и ты узнаешь,– бесцеремонно отвечал я.
Заза в детстве любила меня, ухаживала за мной, как мать. Она взглянула на меня тревожными большими глазами, лицо у нее было бледное.
– Ансар, почему ты со мной так сурово говоришь? Ты что-то темнишь.
Дальше Заза шла за мной безропотно, молча. Я слышал, как она дышит у меня за спиной и семенит легкими шажками. Миновав аул, мы завернули на тропинку к темному и всегда сырому оврагу Даркурат. Потом по прямой восходящей тропе поднялись на гору Куртрат. С Куртрат мы спустились к другому оврагу. Там, у мелкого ручейка, Заза увидела Муртуза и тихонько вскрикнула. Она заплакала и начала просить о пощаде. Она вцепилась в мое плечо и пыталась спрятаться за меня. Дядя Муртуз приказал мне отцепить ее от себя и привести к нему. Я отцеплял ее руки, судорожно хватавшиеся за мои плечи. Я отцеплял ее руки, когда-то по– матерински лелеявшие, нянчившие меня. Дядя Муртуз несколько раз ударил ее пистолетом по голове. Заза не потеряла сознания, но у нее, видимо, отнялись левая нога и рука. Она упала, согнувшись, на правый бок, неподвижно глядя куда-то поверх обрыва. Она глядела, широко раскрыв глаза, словно слепая. Дядя Муртуз из-за спины накинул ей на шею удавку из тонкой шелковой веревки и начал душить. Заза механически, инстинктивно боролась за жизнь. Она засунула пальцы между удавкой и шеей, судорожно пытаясь защититься. Муртуз, как гора, напрягся, пыхтя и затягивая шнур. Вены на его бычьей шее вздулись. Он орал на меня, чтобы я был мужчиной и не плакал. Через несколько секунд я увидел, как по рукам Зазы потекла кровь. Муртуз неправильно накинул удавку, он порвал ей этим шелковым шнуром рот до самого горла. С висящими окровавленными щеками, хрипя, как зарезанный барашек, она упала лицом вниз. Муртуз несколько раз выстрелил ей в голову и в сердце. Не глядя на родственницу, он быстро пошел к ручейку и, опершись на локти, сунул голову в воду. Замычал, как крупное животное, и потом долго стонал, тяжело дыша.