– Я вам всем сейчас говорю, – начал он, подняв голову и усаживаясь почти у самой воды. – Вы все меня ненавидите! – Он обращался ко мне, словно я был здесь не один, словно нас было много. – Вы все будете меня винить в том, что я за вас исполнил ваш мужской долг. Долг обычаев, которые не я придумал, а наши предки. Я говорил твоему отцу: или надо во всеуслышание отказаться от обычаев, или их надо исполнять. Иначе не бывает. Вы все будете ненавидеть меня, а я буду ненавидеть твоего отца. И тут у меня словно кровь застыла в жилах. В этот момент я действительно ненавидел Муртуза.
Ночью Зазу похоронили у большой и шумной реки. Мы похоронили ее в скалах, без надгробного камня и без молитвы. На похоронах были все мужчины нашего рода. Они хоть и качали головами, но вслух ничего сказать Муртузу не смели. Ночью мне не спалось. Я все время слышал гул водопадов. Они тревожно шумели вдали, неся из темных земных глубин тоскливое дыхание смерти. Мать Зазы, Залму, металась по комнате, словно хищная птица. Она не ложилась до самого утра. До утра не спал и младший брат Зазы, Сайпу. Когда мы несли ее к месту захоронения, Муртуз взглянул на обезображенное лицо Зазы и, видимо, вспомнил разбившегося Искандара. – Только жизнь дарит красоту человеку, – сказал он больным, обессилевшим, хриплым голосом. Под утро я заснул, но тут же проснулся с холодным сознанием, словно и не спал. Я проснулся с мыслью о неизбежности какого-то страшного конца. Среди тишины утра я различил щемящий душу шум водопадов и понял, что до самой смерти этот звук будет преследовать меня, как память о страшной гибели Зазы.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
Шел 1986 год. Второй год перестройки. Лет десять прошло после Дультидага. Я был уже взрослым и в душе давно стал убийцей. Раньше я считал, что это ужасно – убить человека, а сейчас считаю это вызовом природе, которая подарила людям так много несовершенного, несправедливого и уродливого. Человек так и так умирает от старости или болезней – от того, что изнашиваются клетки его организма. Убийство – это разрыв пути к естественной смерти. Это протест и вызов природе. На этот поступок надо иметь большое моральное право, ибо сама природа тебе этого никогда не простит. Эти мысли сумбурно теснились тогда у меня в голове. Я ненавидел Горбачева, он меня страшно раздражал. В глубине души я, конечно, понимал, что всякое убийство обязательно вернется к тебе и поставит тебя на край бездны, чтобы сделать трусом или героем. За темными окнами по-прежнему шумели деревья. Их стволы с мохнатыми ветками то приближались к стеклам, то исчезали в ночи. Я лежал в постели, постланной прямо на полу. В соседней комнате сильный порыв ветра вышиб стекло из оконной рамы. Оно разбилось со звоном. Я вскочил и побежал туда. Моя старая тетя Асли окровавленной рукой шарила в темноте. Сестра плакала и успокаивала ее, боясь, как бы та не наступила на осколки. Тюлевые занавески на окнах вздутыми парусами поднимались к потолку. Редкие волосы тети, как белый шелк, дрожали на сквозняке. Я увел тетю в другую комнату, усадил на диван и забинтовал ей порезанную руку. Сестра тем временем расчесала ей растрепавшиеся волосы и собрала их под платок (тетя всегда ходит в платке и даже спит в нем).
– Великий Залл! (Так зовут нашего бога.) Это предупреждение!.. Ансар, ты, наверное, занят чем-то недобрым… Это предупреждение, – повторяла тетя как бы самой себе.
– Ладно, ладно! Спокойной ночи, – сказал я и, возвращаясь в свою комнату, по дороге заткнул тяжелой подушкой пробоину в окне.
В доме сразу стало тихо, и я, весь озябший, нырнул под одеяло. Утром, когда я проснулся, ветра уже не было, остался только его запах. В комнате стоял какой-то степной, негородской дух. На деревьях за окном слабо покачивались желтые листья. Они словно разом пожелтели за эту ночь. Вверх по стене полз черный паук, и я решил: как встану – убью его. Паук исчез в еле видимой щели. Но ничего, я запомнил эту щель! В комнату, не постучавшись, вошел мой друг Шамиль и начал ходить по ней, громыхая ботинками.