– А что мне сказать?!
– Ты же сам понимаешь…
– Да, понимаю, что нас, оказывается, можно купить положением и связями…
Отец хотел меня ударить, но сдержался. Он лишь обозвал меня гадом и собакой, которая приносит в дом одни неприятности.
За мной заехали Габиб и Хачбар. На заднем сиденье я увидел Итул– Манапа с двумя девушками. Чтобы я смог усесться, им пришлось потесниться. Девушки смеялись и визжали, когда Итул-Манап, обняв за талии, прижимал их к себе. В машине было тепло, уютно и пахло французскими духами. Поехали за город, в ресторан «Скачки». У входа нас встретил Гамзат – тот, что подсаживался к нам в кооперативном кафе, – и проводил в одну из кабинок. Габиба и Хачбара здесь все знали. Были принесены: салат «Столичный», зелень, фрукты в вазах, жаркое из баранины на большой сковороде, две бутылки шампанского и коньяк. Посидев в ресторане, мы пошли в гриль-бар – он находился в том же здании. Там меня познакомили с одним вором в законе. В баре стояли веселый гомон и смех. Интереснее всех смеялся этот вор в законе: «Кхе, кхе!» – как будто его взяли за кадык и душат. Прозвище или кличка его – Эльбрус. Когда Габиб нас знакомил и я назвал свое имя, он лишь мельком взглянул на меня и подал руку, продолжая кхекать. Он не назвался – наверно, полагал, что все и так должны знать его. А мое имя тут же забыл или даже не потрудился расслышать его. Кожа у него на шее и на лице рыхлая, бугристая, словно у ящера. За столом с Эльбрусом сидело много людей. Рядом, с обеих сторон, две девушки, как и с Итул-Манапом. Мода, что ли, пошла такая, усмехнулся я про себя. Одна из девушек, судя по всему, русская, другая наша. После каждой, даже самой дурацкой, собственной шутки Эльбрус хохотал-кхекал, с удовольствием хлопал девушек по спине и по ляжкам и громко восклицал:
– Все будет нормально, и вы тоже будете счастливы!
Кстати, эти же слова он произнес, знакомясь со мной, и все дружно заржали, словно он бог весть какую шутку отмочил. Когда нас посадили за их стол, я долго молчал, не вмешиваясь в разговор. Я думал: у них, наверное, манера своя и темы свои – крутые, воровские. Но, прислушавшись, понял: обыкновенные разговоры и шутки какие-то плоские, бестолковые. Я раз тоже попробовал пошутить. Вижу – получилось, все захохотали. Подстроился под их волну и тоже кидаю всякие реплики. Хачбар и Габиб улыбаются – рады, что я освоился. В тот вечер мы сидели допоздна и разошлись, как говорится, усталые, но довольные. Только на следующий день стыдно было.
Глава седьмая
Утром, проснувшись, я увидел, что на дворе давно уже день. Отцовская постель была убрана. Обычно он будил меня громко и грубо. За окном замерли полуголые желтые тополя. Небо безоблачное, но бесцветное, как стекло. Все замерло. Все словно окаменело. Из соседней комнаты доносятся голоса. В зале разговаривают отец и Калла-Гусейн. Прислушиваюсь. Калла-Гусейн толкует про уникальный ковер, а отец недоверчиво восклицает и клянется, что не знает, откуда он взялся. Зовет меня. Я быстро одеваюсь и, не умывшись, вхожу в зал. Калла-Гусейн ходит по комнате не разувшись и рассматривает висящий на стене ковер.
– Здравствуйте, уважаемый Калла-Гусейн-ага! – здороваюсь я.
Отец, сидевший на стуле и трепетно следивший за каждым движением Калла-Гусейна, опешил от моего тона. Он поднялся и угрожающе уставился на меня.
– Здравствуй, Ансар! А почему «ага»? – спросил Калла-Гусейн с улыбкой.
– Да так… Отец вдалбливает в меня, что вы большой человек, а к именам больших людей, как известно, прибавляют титул аги. Калла-Гусейн без тени обиды, улыбаясь, стоял передо мной. Он щелкнул языком и, помотав головой, опустился на диван.
– Что мелет этот глупец? – растерянно спросил майора отец.
– Ничего плохого, Махач. Я считаю, дети должны быть умнее своих родителей. Они должны быть лучше нас. – Калла-Гусейн вздохнул и, стряхнув с дивана пепел, оставленный отцом, опустил голову.
Отец остался недоволен мягким ответом Калла– Гусейна. Он устремил на меня взгляд своих желтых глаз.
– Ты откуда взял этот ковер? Я неопределенно махнул рукой.
– Сам знаешь!
– Я?! – Отец закурил и с недоумением уставился на меня. Как я ненавидел в нем эту мелочную честность! И все это перед каким-то ментом, мусором, который корчит из себя великодушного покровителя.
– Да ты же сам разрешил мне своровать этот ковер, отец, – сказал я как можно более спокойно и непринужденно. Какое удовольствие испытывал я, видя окаменевшее в безумном гневе лицо отца! Я знал, что для него это самое страшное слово – «своровать». – Да ты что, не помнишь, что ли? Три года назад я тебе сказал, что хочу обворовать дом одного богатого человека, а ты расспросил меня обо всем и сказал: смотри, не попадись. Ковер оттуда…